Книга В аду нам не рады, страница 91 – Сергей Жарковский

Иногда в помещениях или в сложных застройках границу Зоны почти видима глазами, — но только почти. Много условий для проявления, по влажности, по освещению, по температуре, по воздействию. И вот сейчас Фенимор воочию увидел её, проявленную ходом Хвоста по его же, Хвоста, горячим следам, — автоматическая логика, высочайшая математика безусловных рефлексов, безжалостных даже к собственному несчастному ребёнку, отвечала; нежную кожу границы возмутили, ссадили, поранили, и Зона, зашипев, резко повернулась внутри себя и нависла всей массой над осмелившимся, чтобы, клацнув зубами, выкусить его, блоху под хвостом, колючую крошку в складке, лишний атом в молекуле...

Всё это лирика, морок. Секунда есть всегда, вопрос, как ты её тратишь.

Хвост стоял на коленях, спиной к Фенимору, в ореоле гудвинского светоцвета, усиленного воздухо-воздушной линзой оконной рамы, и (беззвучно для Фенимора) кричал, обхватив свою глупую заросшую шёлковой соломой башку, бедный вечный ребёнок, для страха которого — или горя — или обиды — не существует приличий или препон, и он вырывается, падает, стучит ногами, кричит, плачет и визжит как ему угодно, ибо кристальна чиста его единственная эмоция, и лишь удар — а надёжней смерть — оборвать её способны, чтоб замолчал, чтоб успокоился, чтобы не беспокоил. Это очевидно. Блоха, крошка, атом. Товарищ.

Не помолившись, без спросу, без снаряжения, без костюма, в застройку Капустина-села, где и до сих пор сгибал каждый четвёртый трекер, без воды и еды, с одним лишь ТТ в кобуре, в активное возмущение границы, в предел желанья обозлённой насыщенной «крыжи», неготовым, не готовым умирать, неся с собой на вечную смерть своих единственных любимых в пробирке, Фенимор^[53] вышел в Зону. Стыд и верность товарищу самые страшные неотмаливаемые смертные добродетели трекера.

Мурашки, что живут в каждом приличном ходиле и никогда не спят в хорошем, выхватили свои свёрла и ринулись из-под кожи наружу все до единой единым порывом. Трекер Фенимор отметил, что ещё не попадал в возмущение локали такого накала.

Выйдя в Зону, он сразу же закинул глаза веками, и снизил скорость движений насколько мог, и мягко присел на корточки. Давление взлетело и зашкалило, забило уши, но поделать с этим было нечего, внутривенных с собой не было, а таблетки не успели бы сработать, да и растворы не успели бы, разве что героин в шейную вену. Зоне часто ничего не надо делать, у Зоны есть три верных пограничника — Инфаркт, брат его Кондратий и сестра их Гипервентиляция, «пустое дыхание».

Орлянка. Каждый шаг — орлянка. И каждая мысль орлянка. Аверс, реверс, гурт. Или «не упала». Хорошо было Бену Ганну. Пятьдесят на пятьдесят — детский сад.

Смерть как скачет время на границе, как мысль недовольной женщины. Арсенгалиевы, Шугпшуйц, кино это грёбанное, и как я решал, прыгать ли без парашюта за прыгнувшим без парашюта Хвостом, — всё это отъехало в сторону лет на пять, и так твёрдо забылось, что будто бы и не бывшим на самом деле было, а придумывалось для оправдания на ходу, невнятно и неубедительно. Да что это я, возмущение же, мы в возмущении на границе, естественно, что время разлезлось, раскорячилось. Это не субъективно, в локали это объективно...

Но почему Хвост не орёт? Я же слышу, чуть заложило давлением, но слух работает, почему Хвост не орёт, почему замолчал?