Книга Рука на Стекле, страница 26 – Джон Гришем

— Ребёнка не было, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом.

Сандра не повернулась. Смотрела на палатку. На узел. На брезент, за которым лежало.

— Его не было, — сказала она.

Пауза.

— Его не было.

Ещё.

— Его не было.

Три раза. Как счёт, который не сходится, но ты повторяешь его, потому что если остановишься — придётся пересчитывать. А пересчитывать — значит признать, что одна кружка лишняя. Что одна кружка не твоя. Что одна кружка пахнет чужим ртом.

Что-то сдвинулось.

Мэтью не понял, что. Не увидел. Не услышал. Почувствовал. Как меняется давление перед дождём. Как воздух становится плотнее на полтона. Как свет — тот же серый, тот же ровный — ложится на кожу иначе. Тяжелее. Лес вдохнул. Не выдохнул. Задержал.

Память не исчезла. Она потускнела. Как фотография, которую оставили на подоконнике. Была чёткой. Стала блёклой. Не стёрлась. Выцвела. Он помнил, как нёс тело. Но вес стал другим. Не тем. Он помнил, как поворачивал голову к стенке. Но не помнил, тёплой ли была шея. Или ему показалось.

Сандра помнила, как держала руку. Но пальцы уже не помнили. Не знали, какой была кожа. Сухой. Влажной. Горячей. Они помнили только, что держали. Не что.

Хуже, чем забыть. Забыть — значит потерять. А здесь — теряешь и видишь, как выцветает.

Никто не говорил. Никто не двигался. Чайник стоял на плите. Холодный. Мэтью не ставил. Не мог. Руки не слушались. Или слушались слишком хорошо. Знали, что не надо.

Сандра пошла к своей палатке. Не оглянулась. Залезла внутрь. Брезент качнулся. Утих.

Лиз сидела у своей палатки. Спиной ко всем. Не двигалась. Грязь под ногтями сохла. Становилась коркой.

Анна шила. В палатке. Мэтью слышал. Игла входит в ткань. Быстрее, чем обычно. Что-то маленькое. Не рубашку. Пальцы знали. Голова нет.

Марта пила воду. Поставила кружку. Посмотрела на палатку К. Долго. Потом отвернулась.

День кончился. Серый свет стал чёрным. Не сразу. Как вода, которая остывает. Просто становится холоднее.

Мэтью сидел у пня. Не ставил чайник. Не наливал. Руки лежали на коленях. Ладони вверх. Пустые. Ожог белел. Он смотрел на него. На белую кожу без волос. На место, где когда-то было чувство. Где теперь ничего не было.

Кружки стояли на пне. Пятнадцать. Он посчитал. Пятнадцать. Все на месте. Тринадцатая. К. Две пустые. Рядом. Он не трогал. Не мог. Если тронет — признает. Что они стоят рядом не просто так. Что они стоят рядом, потому что оба пустые. Потому что из обоих кто-то пил. И перестал.

Тишина.

Полная. Без шва. Без трещины. Лес молчал. Ветер не шёл. Капли не падали. Ничего не капало. Не шелестело. Не дышало.

Мэтью сидел. Смотрел на кружки. На свои руки. На темноту между стволами.

И тогда.

Капля.

Одна. На плечо. Тёплая. Не холодная. Тёплая. Как палец, который касается кожи. Как дыхание. Как чья-то ладонь, которую прижали к ткани и убрали.

Мэтью замер. Не дышал.

Поднял голову. Ветка над ним — сухая. Кора потрескалась. Небо чистое. Ни облака. Ни тумана. Ничего, откуда могла бы упасть вода.

Он посмотрел на плечо. Где капля коснулась. Тёмное пятно. Маленькое. Расползалось. Медленно. Как кровь на ткани. Как чай на скатерти.

Капля была тёплой.

Как слеза.

Он сидел. Не двигался. Не вытирал. Смотрел на тёмное пятно на куртке. На то, как оно растёт. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Как будто кто-то плакал там, наверху, где ничего не было. Где некого было. Где не было ребёнка.