Книга Рука на Стекле, страница 29 – Джон Гришем

Мэтью пошёл туда на закате.

Никто не просил. Он сам. Встал от плиты, где чайник остывал, и пошёл. Не быстро. Не медленно. Шаркал. Левое плечо ниже правого. Руки в карманах. Пальцы правой сжимали иглу — ту, старую, тупую. Левая держала ветку. Ту, что Лиз вложила ему в ладонь сто двенадцать дней назад. Или меньше. Или больше.

Лес сомкнулся за спиной. Стволы расступались неохотно. Ветки цеплялись за куртку. Он шёл туда, куда показала Марта. Тропы не было. Просто в ту сторону. Где темнее. Где тише. Где воздух гуще.

Десять шагов. Двадцать. Тридцать. Он сбился. Не считал. Просто шёл. Потом остановился.

Здесь. Пальцы правой руки заныли, как перед дождём.

Он не знал почему. Ничего не видел. Стволы. Корни. Берёза с ободранной корой. Ель, которая наклонилась и не упала. Ничего.

Мэтью протянул руку. Раздвинул ветки. Пальцы коснулись воздуха. Холодного. Не морозного. Холодного так, как бывает холодно стекло, когда прижимаешь к нему ладонь зимой. Гладкого. Ровного. Без шероховатостей.

Он отдёрнул руку. Посмотрел на пальцы. Сухие. Ничего. Но кончики помнили. Гладкость. Холод. Что-то твёрдое и прозрачное, чего не должно быть между стволами.

Он протянул руку снова. Медленно. Пальцы шли вперёд. Воздух. Воздух. Воздух. И потом — ничего. Не препятствие. Не стена. Просто воздух стал другим. Плотнее. Как вода, которая не хочет, чтобы в неё входили.

Мэтью отдёрнул руку. Отошёл. Посмотрел обратно. Ничего.

Ничего.

Он стоял. Долго. Смотрел. Слушал. Тишина стояла плотная, без единой капли.

Он вернулся.

Марта сидела у ручья. Ждала. Не его. Просто ждала. Смотрела на воду, которая текла не в ту сторону.

Мэтью остановился перед ней. Посмотрел на её лицо. На её руки. На кружку, которую она держала и не пила.

— Ничего.

Марта не подняла головы. Смотрела на воду. На отражение. На то, что за отражением.

— Оно здесь. Я чувствую. Каждую ночь. Оно здесь.

Она отпила. Поставила кружку.

— Оно ждёт.

Мэтью смотрел на неё. На лес за её спиной. На стволы, которые смыкались. На темноту, которая не была тенью.

Он не стал спрашивать.

Он стоял. И чувствовал. Холод. Гладкость. Что-то, чего не было. Что-то, что было.

Чайник на плите щёлкнул. Раз. Два. Три. Никто его не ставил.

Первое утро после того, как они сказали, что его не было, началось с ткани.

Сандра вышла из палатки босиком, повернула голову к палатке К — по привычке, не думая, — и остановилась. Рот открылся, но звук не вышел. Она стояла, босая, с примятыми волосами на одной стороне головы, и смотрела.

На брезенте палатки К были отпечатки. Маленькие. Пять пальцев. Пятка ладони. Вдавлены в ткань изнутри. Кто-то стоял внутри и жал ладони к стенке. Рвался наружу. Или просил: посмотрите сюда.

Сандра подошла ближе, провела пальцем по краю отпечатка. Ткань была влажной. Холодной. Не роса — роса лежала равномерно, а здесь влага только там, где пальцы.

— Лиз.

Сандра услышала себя со стороны — чужой, плоский звук. Лиз подошла из-за костра, кружка в руке, недопитая вода плескалась. Посмотрела на палатку. На брезент. На отпечатки. Замолчала. Поставила кружку на землю. Медленно.

— Но его же не было, — сказала Лиз.

Голос повис между вопросом и утверждением. Лиз произнесла это так, будто проверяла, выдержат ли слова.

— Я знаю, — сказала Сандра.