Книга Рука на Стекле, страница 30 – Джон Гришем

Лиз смотрела на отпечатки. Пять пальцев. Пятка. Маленькие. Ребёнок. Тот, которого не было. Которого они похоронили в палатке К и сказали, что его не было. И который всё-таки оставил следы на ткани. Изнутри.

— Вижу, — сказала Лиз.

Она не ушла. Стояла рядом с Сандрой и смотрела. Две минуты. Три. Ветер шевельнул верхушки сосен, брезент колыхнулся, и отпечатки дрогнули вместе с ним — влажные, свежие. Лиз отвернулась первой. Подняла кружку. Допила воду одним глотком. Пошла к пню. Не оглянулась.

Сандра осталась. Провела пальцем по каждому отпечатку. По очереди. Большой. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец. Пятка. Потом убрала руку. Посмотрела на свои пальцы. Мокрые.

Она не вытерла их.

На второй день нитка лежала на пне. Красная. Три витка скручены в узел. Тот самый узел, который Сандра видела на запястье ребёнка. Который видела на палатке К. Который завязывала та, чьё имя они не произносили.

Нитка лежала ровно посередине пня. Между кружками. В самом центре. Положили. Аккуратно. Пальцами разгладили.

Мэтью увидел её, когда ставил чайник. Замер. Посмотрел на Сандру. Сандра сидела у костра, считала кружки губами. Увидела нитку. Перестала считать.

Никто не сказал, откуда она.

Анна подошла к пню. Взяла нитку двумя пальцами, за самый кончик, будто чужую. Поднесла к глазам. Повертела. Узел был затянут туго. Не развязать. Не распустить.

— Это его, — сказала Анна.

Никто не ответил. Анна положила нитку обратно. На то же место. В центр пня. Между кружками.

— Кто положил? — спросил Мэтью.

Тишина. Лиз пожала плечами. Марта сидела у ручья, пальцы в воде. Анна смотрела на свои руки. Сандра считала кружки.

Никто.

Нитка лежала на пне до вечера. Никто не убрал. Никто не взял. К ночи она исчезла. Утром на пне не было ничего. Только кружки. И мокрое пятно там, где лежала нитка. Красное. Едва заметное.

На третий день кружка К стояла вверх дном.

Сандра заметила это, когда разливала чай. Рука остановилась над пнём. Чайник накренился, горячая вода потекла по пальцам. Она не почувствовала.

Кружка К лежала ободком вниз. Дном вверх. Буква «К», выцарапанная на дне, смотрела в небо. Открытая. Видимая. Как имя, написанное на стене, которое кто-то не стёр.

— Кто перевернул? — спросила Сандра. Голос тише, чем хотела.

Мэтью стоял у плиты. Не оборачивался. Лиз сидела у своей палатки, поджав ноги. Анна шила. Марта пила воду.

Никто не ответил.

— Кто перевернул кружку?

Лиз подняла голову. Посмотрела на пень. На кружку вверх дном. На букву, которая смотрела в небо.

— Не я, — сказала она.

— Не я, — сказала Анна. Не поднимая головы от шитья.

Марта молчала.

— Не я, — сказала она.

Мэтью обернулся. Посмотрел на кружку. На букву. На Сандру.

— Не я, — сказал он.

Сандра перевернула кружку обратно. Поставила ободком вверх. Буква спряталась на дно. Налила чай. Руки дрожали, и чай плеснул через край. Тёмная струйка потекла по стенке кружки. Капнула на землю.

Никто не сказал, зачем кружка стояла вверх дном. Но все знали. Буква хотела быть видимой. Буква хотела, чтобы её прочитали.

На четвёртую ночь Мэтью услышал шаги.

Он лежал в палатке, не спал. Считал. Не кружки. Не дни. Капли. Капало где-то далеко, за деревьями. Ритм сбивался, и Мэтью начинал заново. Снова сбивался. Снова.

Поверх капель — другое. Мягкое. Глухое. Босая кожа на мокром мху. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Рваный ритм, неровный. Так ходит тот, кому некуда торопиться.