Книга Искатель, 2012 №3, страница 2 – Анатолий Галкин, Татьяна Косова

Ровно в шесть заскрипели петли стальной двери, и перед забором появилась маленькая фигура в голубом спортивном костюме. Седьмой не видел его лица. Далеко. Он попытался соединиться с винтовкой в одно целое, уверенно прижав ее к себе и ласково прислонившись щекой к пластиковому прикладу. Затем положил палец на спусковой крючок и вдруг улыбнулся дурацкой мысли, которая пришла ему в голову. То есть мысль была правильная, но совершенно неуместная сейчас, за минуту до выстрела. А подумал он о том, что большинство людей называют спусковой крючок курком. «Дурачье. Лингвисты фиговы. Нажать на курок нельзя. Это совсем другая штуковина. Его лишь взводят, там, где он есть. А нажимают на крючок, даже если он плоский, как у «Кольта» или «Дерринджера».

...Бегун размялся, сделав несколько взмахов руками, приседаний и наклонов. Затем замер в предстартовой стойке и начал движение по тропинке, все ускоряя и ускоряя бег.

Седьмой ждал, направив оптический прицел на просвет между двух берез. Именно там он появится в полный рост и будет секунд десять бежать прямо, все время находясь «на мушке». Вон мелькнула его рука, плечо... Стоп! Седьмой знал этого человека. Они несколько раз сидели рядом на банкетах, встречались на совещаниях в Стройкомитете. Это был Коротков. Точно! Паша Коротков. Знал ли об этом Второй? Нет! Конечно, это случайность... Но это значительно сложнее — стрелять в знакомого... Да, но патроны-то холостые!..

Он осторожно навел прицел в грудь бегущего, выдохнул, замер, зажмурился и плавно вдавил спусковой крючок...

Коротков услышал хлопок и ощутил зловещий комариный свист и рывок где-то около шеи — пуля прошила воротник его куртки. Он мгновенно остановился и, пытаясь сохранить равновесие, повернулся к лесу — ему показалось, что кто-то спрятался там, в десяти метрах от него, за трухлявым пнем.

...Он увидел и успел зафиксировать в своем сознании вспышку. Второго хлопка он не услышал. То ли глушитель у «Магнума» был лучше, то ли Коротков просто не успел. Времени не хватило...

Седьмой не мог потом вспомнить, как оказался у тела, зачем стоял перед ним на коленях, прижимал к себе и что бессвязно бормотал. Но он четко запомнил спокойствие Второго, который стремительно перемещался вокруг трагической пары и фотографировал их, выбирая самые удачные ракурсы.

— Пора, Седьмой. Линяем... Положи ты его на землю. Что ты, как Иван Грозный с сыном... Ты смотри, как испачкался — весь в крови. Рубашку снимай и давай сюда. Я тебе в машине найду что-нибудь.

— Но я не хотел... Все это не так. Они же были холостые. Правда же?

— Были холостые. Почти все! А один из ста — боевой. Был такой разговор?

— Был.

— Вот ты, Седьмой, на этот один процент и нарвался. Везунчик, блин. Ловко ты его врезал. А я тут с тобой расхлебывай. Вроде соучастника.

— Но...

— Никаких «но»! Натворил делов! Бежим от греха подальше.

— А зачем... фотоаппарат?

— Я так, Седьмой, для памяти. На долгую добрую память. Чтоб и я, значит, не забыл, и ты чтоб помнил.

Савенков заставлял себя сосредоточиться и думать только о деле. Надо было наблюдать, оценивать, запоминать, анализировать...

Место для такой работы было не самым подходящим. Здесь, на кладбище, в толпе суровых и незнакомых людей, окружавших свежую могилу, он чувствовал себя очень неуютно.