Книга Искатель, 2012 №3, страница 4 – Анатолий Галкин, Татьяна Косова

— Что?!

— Передоз. Передозировка наркотика. Так сейчас все говорят. Жаргон. Сленг.

— Понятно, Вадим. Отстал я от жизни... Так что, считаешь — убийством здесь и не пахнет? Или есть какие-то зацепки?

— Практически — нет. Следы борьбы отсутствуют. Отпечатки везде только его, Маруева. Дверь на замки была закрыта, а не на внутренний засов. Готовился, не хотел, чтоб новую дверь ломали. Так?

— А ключи? Нашли ключи? На замки-то дверь могли и снаружи закрыть.

— Нет... ключей я не видел, — лейтенант понял, что допустил оплошность. — Мы обыск-то не проводили. Ключи лежат себе где-нибудь на полочке. Надо было у жены... у вдовы его спросить.

— Ну, это потом, после похорон... А еще что-нибудь есть?

— Врач мне звонил час назад. Он у этого Маруева кроме наркотика еще и снотворное в крови нашел. И очень большое количество.

— Значит, и тут «передоз».

— Вроде того... Так я пачку от этого снотворного видел. На столике рядом с ампулами лежала. А что? Если решил самоубиваться — наглотался для верности таблеток — и за шприц... Логично?

— Логично. А стакан? Как он таблетки эти запивал? Не жевал же он их?

— Да, стакана там не было... Отнес на кухню и вернулся... Так ведь он записку оставил, Игорь Михайлович. Почти предсмертная. Правда, куцая какая-то...

Савенков взял узкую полоску бумаги. Несколько фраз. Нет ни обращения, ни подписи, ни даты.

«Все, что случилось, — это не просто ошибка или беда, это, прежде всего, моя вина. И жить с ощущением этой вины невыносимо. Выбор свой я уже сделал, и меня не остановить. Остался последний, решительный шаг».

...Все это Савенков узнал вчера вечером. Копия записки и сейчас лежала у него в кармане. Впрочем, она не очень была ему нужна — он успел выучить наизусть несколько строк, эти четыре предложения.

Странная записка. Почему на обрезанной трети листа? Почему не сделать три шага и не взять в столе целый лист отличной финской бумаги? Не экономил же, в конце концов? Тем более он, Маруев, который, пожалуй, мог бы и бумажную фабрику прикупить... Странно, но бывает: попался под руку обрезок листа — на нем и написал.

А текст? Ладно, что нет в нем обращения и подписи — писал для всех. Не официальный же документ, не завещание... Но и не обязательно предсмертная записка. Могли этот Маруев написать такой текст в другой ситуации? Очень даже мог. Решил, скажем, с женой развестись. Пишет ей письмо: «Так и так, дорогая. Встреча наша была ошибкой, моей бедой, моей виной. Жить с этим невыносимо. Я все решил. Осталось последнее — пойти и расторгнуть...» Подходит! Каждое слово, каждая буква. И понятно, почему лист обрезан. Далее могло следовать: «А после развода ты получишь старую ондатровую шубку и все украшения из янтаря. А еще кухонную посуду, к которой ты не притрагивалась. И все!» Чем, однако, не повод для убийства?

Красивая версия! А если это письмо компаньону, с которым они долго и упорно пробивали кредит на строительство, допустим, больницы или детского сада, а потом аккуратно его прокрутили и промотали. Опять все подходит: ошибка, беда, вина, невозможно жить, остался последний шаг — идти в милицию и сдаваться. Компаньон приходит, уговаривает, уламывает Маруева, пытается усыпить внезапно проснувшуюся в нем совесть, а затем усыпляет его самого и вкатывает пять доз героина. Во, сюжет! Да, Савенков, тебе бы писателем быть. Сочинение версий всегда было твоим коньком.