Книга Аморальные, страница 36 – Алайна Салах

— Заказывай давай, — говорю. — Я угощаю.

Этот меню от себя отпихивает и на официантку мельком зыркает.

— Можно чёрный кофе.

— Пожри уж нормально, раз подъехал, — ворчу. — Готовят здесь заебись.

— Я не голодный.

Даже я, блядь, на его фоне — аниматор. Пиздец какой родственник недружелюбный.

Пока его, кстати, не увидел, до последнего сомневался, что брат. А сейчас всё и без тестов понятно. Черты лица Элькины, смазливые, а вот глаза зелёные — один в один батины. Взгляд прямо его волчий, и смотрит так же исподлобья.

— Ты бы расслабился, что ли, чуток, — предлагаю. — Мне от тебя нихуя не надо — посмотреть да пообщаться.

Этот сразу хмурится и за зубочисткой тянется.

— Да я просто не знаю, что сказать. Тебе сейчас сколько?

— Тридцать шесть.

— На девять лет, значит, меня старше.

Я смотрю на него в ахуе.

— А тебе не двадцать пять, что ли?

— Мне двадцать семь.

— Батя, получается, в датах накосячил.

— Ничего удивительного, — хмыкает.

Жрать, пока он с одной чашкой сидит, неудобняк становится, поэтому я тарелку отодвигаю и тоже прошу кофе притарабанить.

— И чего ты, ни разу не видел его?

— Нет. Только мама немного рассказывала.

— В курсе, что он на пожизненном сидит?

Этот плечами жмёт на похуй.

— Мне неинтересно.

Я психовать начинаю. Блядь, что за ответы такие? Я на Познера, что ли, похож? Ни одну тёлку так на свиданках, как его, не расспрашивал. А тех я хотя бы выебать хотел, а этому — максимум бабок вкинуть.

— Как Элька поживает?

— Всё нормально. Вот дом ей достроили, переехала недавно.

Даже тон у него меняется, когда об матери речь зашла. Более человечий, что ли, становится.

— Привет ей передавай. Вдруг вспомнит. Сам мозги ебешь или батрачишь?

— Дома строю и тачки ремонтирую.

— Своими руками, что ли?

— Нет уж, — этот кофе хлебает, и чую, раздупляется чуток на пиздёж. — С другом автосервис держим по немкам — на Калуге, где склады, и ещё бригада у нас есть по стройке и отделке.

— Крутишься, короче, — подытоживаю.

Хоть родственник унылый попался, но хоть не воздухан и не прилипала. И то, что на жопе не сидит и за копейки на дядю не пашет — за это я прямо отдельно уважаю.

— Вроде того. А ты? — на меня цепким батиным взглядом зыркает. Аж передёргивает меня, отвечаю. — Так же заводом рулишь?

— Мать, что ли, обо мне рассказывала?

— Немного. Говорила, что отец у меня урка конченый, зато сводный брат чуть ли не олигарх.

— Олигархи как я не разговаривают, — ржу.

Этот в ответку кивает и оскаливается со стебом.

— Да, говор у тебя прямо уркаганский. Я ещё по телефону заметил.

Около часа пиздим с ним за жизнь. У брательника моего, оказывается, житуха похлеще моей была.

Элькиному бате-алкашу на улице башку пробили. Он месяц в нейрохирургии полежал, а потом она его к себе забрала. Пока сама на точке въёбывала, ухаживал за ним Аслан: и жратву готовил, и кормил, и жопу подмывал. Пиздец, блядь. Двенадцать, что ли, ему было. Если бы мне такое удовольствие в его возрасте впарили, я бы на хуй из дома съебал, отвечаю.

Потом этот хер с потекшей крышей на ноги встал и давай друганов-алкашей домой таскать. Эти суки последнюю жратву из холодильника у них выгребали, два раза чуть хату не спалили и самого Аслана на постоянке пиздили.

Я, блядь, чем больше слушаю, тем больше охота обратно в Мухоссанск вернуться и батю трубкой по башке отхуярить за то, что на пиздюка забил. Разок бы хоть объявился и ебала тем алкашам начистил. Глядишь, забыли бы дорогу и пацану полегче жилось.