Книга Кайкейи, страница 160 – Вайшнави Патель

Одета она была роскошно, по незнакомой мне моде: темно-синяя мантия, богато расшитая серебряными цветами, элегантно лежала поверх сари из белого и серебряного шелка. Я вновь почувствовала себя маленькой девочкой – растрепанной, невзрачной, робеющей перед ее холодной грацией. Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но у меня вырвалось лишь какое-то жалкое карканье.

— Эта женщина пришла сюда и просит встречи с тобой, министр. Утверждает, что она твоя дочь. Я уже хотел ее прогнать.

Моя мать подняла руку – жест, такой знакомый, что у меня заныло в горле. Мужчина сразу же замолчал.

— Кайкейи? – прошептала она. Я сжала губы и слабо кивнула.

Ее лицо сморщилось, и в тот же миг она превратилась из той матери, которую я знала, в ту, о которой мечтала. В ее облике была растерянность, горечь и любовь. Раньше я молилась, чтобы она проявила хоть какое-то из этих чувств, а теперь видела их все сразу, и мне хотелось плакать. Она протянула ко мне огрубевшие руки, и я отшатнулась. Все закружилось, меня подхватили чьи-то руки, и это было последнее, что я помнила.

Все кости у меня ломило. Разлепив тяжелые веки, я увидела незнакомую комнату. Но руки и горло были приятно прохладными.

— Кайкейи? Кайкейи! Ты проснулась.

Снова мама – смотрит на меня, а я лежу в постели. Мне пришлось подавить диковатый смешок при виде такого чуда.

— Давно?.. – спросила я. Говорить было уже не больно.

— Целый день прошел.

— И ты… была здесь?

Я увидела, как на мамином лице промелькнули разные чувства, словно она выбирала, какую историю рассказать, и вошла в Плоскость Связи. Тоненькая фиолетовая цепочка соединяла нас.

— Я только что отослала твоего сына умыться, – честно ответила она. – Целитель позаботился о твоих ожогах, они выглядят уже гораздо лучше. Лакшмана объяснил, откуда они у тебя. Мы очень хорошо научились лечить такие раны.

У меня было столько вопросов!

— Как ты меня узнала?

Мамины брови удивленно изогнулись.

— Ты же моя дочь.

— Ты на меня и в детстве-то почти не смотрела. Как же узнала взрослой?

Мне не нравилось, как по-детски звучит мой голос – жалкий, хнычущий.

— Видела твой портрет, – сказала она, наклоняясь, чтобы убрать волосы с моего лица. – Знаю, что не была хорошей матерью для тебя и твоих братьев. Я была несчастлива при дворе, и вы заслуживали лучшего. Но когда поняла, что больше никогда вас не увижу, это разбило мне сердце.

В горле у меня застрял комок, и я не могла произнести ни слова. Да и что тут говорить? Она сделала то, что сделала, и никто из нас не может вернуться в те дни.

Лицо у нее немного погрустнело от моего молчания, но пальцы продолжали перебирать мои волосы.

— Я очень рада тебя видеть, – сказала она. – Но знаю, что вы приехали не просто погостить. Не хочешь рассказать, почему вы здесь?

Этот было облегчение: можно отбросить чувства в пользу дела.

— Мне нужно поговорить с правителем Джанастханы, – на ходу сочинила я. – Наши торговцы жаловались на разные препятствия, и мы хотели договориться о том, как с этим быть. Я вызвалась поехать.

— Вдвоем?

Она сжала губы.

— Дорога долгая. Мне не хотелось отрывать других от дома без необходимости. И, когда уезжали, я еще не понимала всей серьезности положения. Очевидно.

Мама скрестила руки на груди. От нее веяло недоверием.