Книга Баба Нюра против каменного века, страница 37 – Женечка Тимошкина

И не знала я тогда, сидя в тепле над молочной плошкой да над новорождёнными козлятами, что в те самые дни, когда у меня прибывало жизни, далеко за снежными хребтами, в чужом краю, обо мне сказали, что я умерла. И тот, кто это услышал, тот, кого я и в глаза не видала, не поверил, заскрипел зубами и стал считать дни до весны злее прежнего. Но про то после. Про то я узнала много позже.

От автора. Если читается легко и тепло, буду рада вашей звёздочке. А комментарии я читаю все до одного, они мне как та самая полынь с клубникой. Женечка.

К исходу зимы, когда снега ещё лежали, но солнце уже пригревало в полдень, к долине Неугасимого Огня вышло из лесов чужое племя. Вернее, то, что от него осталось.

Их было мало, и шли они страшно: исхудалые до костей, чёрные, обмороженные, шатаясь, неся на руках тех, кто идти не мог. Зима выкосила их без жалости. Голод, мор и стужа прибрали половину, а другая половина брела теперь к чужой долине, к сильнейшим, с одной мольбой: примите, не дайте сгинуть. То было племя Турха. Те самые, что по осени приходили к Рарогу на сходку, что носили детей в жертву Голодной. Мора, которую они кормили, их не уберегла. И теперь они шли к тем, кого она велела им ненавидеть.

Рарог вышел к ним. Глядел он на эту жалкую мрущую толпу, на Турха, что стоял впереди, осунувшийся, сломленный, и не было в гордом северном вожде ни прежней спеси, одна нужда.

— Прими нас, Рарог, — выговорил Турх, и слова дались ему тяжело. — Зима нас доела. Мора отвернулась. Идти больше некуда. Возьми хоть рабами, только не дай помереть.

Рарог мог прогнать их. Иной вождь прогнал бы, лишний рот в голодную пору никому не люб. Но Рарог весь век подбирал гонимых, такова была его сила, и не в его обычае было гнать пришедшего с мольбой.

— Входите, — сказал он. — Мяса у нас вдоволь, места хватит. Но живите по-нашему. Тут чтут дар, а не Голодную. И меченых тут не трогают. Тронете кого, спалю.

И вошли жертвенники в долину Неугасимого Огня, и началась мука. Для них это был не приют, а преисподняя. Всю жизнь они боялись меченых, гнали их, кормили ими Мору, а тут меченые ходили вольно, и сила их была в чести, и сам вождь был меченый, с пылающим знаком на виске. Жертвенники шарахались, плевали через плечо, шептали обереги, ждали от каждого встречного беды. А пуще всех терзался их шаман.

Костень, шаман костей, служитель Голодной, ненавидел это место всем своим ссохшимся нутром. Тут попирали всё, чем он жил, тут не боялись того, чем он держал в страхе своё племя. И покуда сородичи его, благодарные за приют, понемногу мирились, Костень не мирился. Он смотрел, слушал, выведывал. И скоро вызнал то, чего искало его змеиное чутьё: великий Рарог хвор. Не телом, душой. Могучий вождь сох по бабе, по той самой чужачке, о какой Турх рассказывал на сходке. Всю зиму сох, мучился, был сам не свой, и люди его это видели и тревожились. Сильнейший дал слабину. А где слабина, там Костень умел ударить.

И ударил. Пришёл к Рарогу в час, когда тот сидел один у огня, мрачнее тучи, и заговорил вкрадчиво, скорбно, будто нёс тяжкую правду.

— Вождь. Не держи на меня зла за чёрную весть. Но ты должен знать. Та женщина, по которой ты тоскуешь, чужачка с меченым дитём, её больше нет.