Книга Баба Нюра против каменного века, страница 38 – Женечка Тимошкина

Рарог вскинул на него глаза, и в них полыхнуло.

— Что мелешь, старик.

— Правду, вождь. Мои люди, как шли сюда, проходили теми местами, у солёного камня, где она жила. Всё снегом замело, по самую маковку. Тихо, мёртво. Ни дымка, ни следа, ни голоса. Голодная своё взяла, прибрала и бабу, и дитя, как и должно. Зима их съела. Нет её больше, Рарог. Зря тосковал. Отпусти, забудь.

И будто погасло что-то в Рароге. На миг. Будто плеснули водой в самое сердце огня. Он молчал, и лицо его окаменело, и метка на виске потускнела, как никогда. Женщина, по которой он горел всю зиму, которой ждал, как не ждал ничего, мертва. Не успел. Снег убил её прежде, чем он дошёл.

А потом из этой чёрной немоты поднялось другое. Ярость. Огонь, что было пригас, рванул вверх, и метка на виске вспыхнула так, что Костень отшатнулся. Рарог поднялся во весь рост, и пыхнуло от него жаром, и снег зашипел окрест.

— Врёшь, — сказал он тихо, и от этого тихого голоса было страшнее, чем от крика. — Замело снегом, и ты решил, мертва. А ты видел тело, старик? Кости видел? Нет. Не верю. И не смей мне говорить, что она мертва, покуда я сам не увижу. Пошёл вон.

Костень убрался, кланяясь, а из темноты выступил старый Зор, что слышал всё.

— Верно не поверил, вождь, — проскрипел он. — Жива она. Я бы почуял, кабы такая сила угасла, дрогнула бы земля. А земля молчит. Жива твоя зелень. А вот костяной этот неспроста к тебе с такой вестью полез. Гляди за ним, Рарог. Кость огня не любит. Кость огонь гасить пришла.

Зор был прав. Костень и затевал недоброе. Не вышло сломать вождя вестью, так шаман принялся за другое. По ночам, у малых огней, шептал он своим, отчаявшимся, голодным: место это проклято, тут попрана Голодная, оттого она и наслала на нас мор, что мы пришли к её врагам. Меченых надо извести, вождя-колдуна свалить, тогда Мора смилуется. А вождь хвор, ослаб, сам не свой, лучшего часа не будет. И поверили ему отчаявшиеся. И поднял Костень Турха: ты вождь, ты и ударь, свалишь сильнейшего, станешь сильнейшим сам.

И в глухую предвесеннюю ночь ударили. Подкрались жертвенники к шатру Рарога, с Турхом во главе, с камнями и копьями, чтоб покончить с меченым вождём, покуда он во сне и в горе.

Да только Рарог не спал. Он и не спал почти те ночи. Учуял ли жар чужой крови, упредил ли огонь хозяина, бог весть, только встретил он их не спящим. И тут жертвенники узнали, отчего его зовут сильнейшим. Гнев, и горе, и зимняя мука, всё, что копилось в нём, прорвалось разом огнём. Полыхнуло так, что ночь стала днём. Загорелись копья в руках, занялись шкуры, заорали люди, заметались. Рарог шёл сквозь них столбом пламени, и кого касался, тот вспыхивал. Турх кинулся на него с камнем, но что камень против огня. Вспыхнул и Турх, и пал, и кончился северный вождь там же, в чужой долине, не доделав ни жертвы своей, ни измены.

К утру всё было кончено. Бунт захлебнулся, не начавшись толком. Полегли зачинщики, прочие пали на колени, моля о пощаде. Рарог стоял посреди пожарища, чёрный от копоти, опустошённый, и метка его догорала на виске. Он победил. Он всегда побеждал. Но не было в нём радости, одна зола. Женщину его, может, и впрямь съела зима, а тут ещё кровь, и измена, и пепел. Надломилось в нём что-то этой ночью.

А Костень уцелел. Хитрая кость умеет уберечься: покуда горели да гибли другие, шаман ускользнул в темноту, и с ним горстка самых лютых. Был меж ними один, по имени Грым, зверь, а не человек, что давно зарился на Турхово место. Костень и нашептал ему: Турха нет, будь вождём, а я тебя силой Голодной укреплю. И ушёл Грым с остатком племени в ночь, прочь из проклятой долины, унося в чёрном сердце одно: вернуться. Собрать племена, поднять всех, кого Рарог когда-либо обидел, кто меченых страшится, и прийти сюда снова, тьмой, и спалить дотла гнездо колдунов вместе с их огненным вождём. Костень шёл рядом и улыбался ссохшимися губами. Кость огня не любит. А кость умеет ждать.