Книга Баба Нюра против каменного века, страница 39 – Женечка Тимошкина

Рарог же, схоронив своих, дождавшись, покуда стает снег, стал собираться в путь. Не верил он, не мог поверить, что её нет. Думал идти один, скоро, налегке. Да только люди его не пустили. Куда ж ты один, вождь, сказали ему лучшие охотники. Идёшь ты, идём и мы. И не отговорить их было, и не отослать. Снялось за ним всё племя, как снималось всегда: и охотники, и меченые, и бабы с детьми, и старый Зор, кряхтя, увязался следом. Дойду до солёного камня, говорил Рарог, и коли вправду одни кости под снегом, своими руками их соберу и схороню. А коли жива…

Он не договорил. Метка его, было погасшая, занялась снова, ровно и жадно. Огонь не умеет ждать, а ждать оставалось недолго. Сходил снег. Открывались тропы. И двое шли теперь через весну к одной долине: он, огонь, к ней, к жизни. И они, кость да стая, к нему, к погибели. А меж всеми, ни о чём не ведая, в белёной тёплой пещере баба Нюра доила козу да напевала дитяти, и ждала весну, как ждут добрую гостью.

А там и весна пришла. Не вдруг, исподволь: закапало с сосулек, осел и почернел снег, побежали ручьи, и однажды утром я вышла за дверь, а в лицо мне пахнуло талой землёй, и где-то наверху, в голых ещё ветках, заходился незнакомый дрозд. Зиму одолели. Все. Я, Ванька, кот, Манька с козлятами, кролики, все до единого вышли из той зимы живыми. И не было для меня в ту весну радости больше этой: дожили.

Козлята, подросшие за зиму, скакали по проталинам как угорелые, дурели от воли и солнца. Ванька носился за ними, хохотал. Дымок, отощавший за зиму, разлёгся на первом тёплом камне и жмурился, отъедаясь солнцем. Жизнь возвращалась.

И как сошёл снег, надумала я большое дело. Огород.

Весь год мы кормились тем, что бог пошлёт: что выловишь, что выкопаешь, что в лесу сыщешь. Дело это ненадёжное, сегодня густо, завтра пусто. А я надумала кормиться по-другому, по-человечески: не искать еду по лесу, а растить её у дома. Не дикоросы рвать, а посеять своё, и чтоб росло, где я скажу, и сколько надо. Это уж было не выживание, это хозяйство, настоящее, оседлое, какого тут отродясь не видали.

А было у меня чем сеять. Весь год, как ходила я по лесам, примечала да прибирала: тут семечко, там корешок, там клубенёк. Дикий ленок нашла по осени, обтрясла семя, схоронила на развод. Дикие злаки собрала в колосках. Клубни всякие, что Ванька указывал, отложила на посадку, не съела. Луковки дикого луку, корешки. Всё своё семенное богатство, по горсточке, по зёрнышку, доносила я до весны.

Выбрала я под огород проталину поровнее, на солнцепёке, у ручья, чтоб воду далеко не таскать. И стала копать. Без доброй лопаты, сама понимаешь, не сахар: рыхлила землю палкой-копалкой да обожжённой деревянной заступкой, выбирала корни, камни, дёрн. Спину разломило, ладони, уж было зажившие за зиму, опять в мозолях. Ванька рядом ковырял своей палочкой, помогал как мог. Намаялись, а вскопали грядки.

И вот тут впервые попробовала я свой дар не вслепую, а с умыслом. Знала ведь теперь, что он во мне, дар жизни, тот, за который меня богиня и выбрала. Взяла я семена в горсть, подержала, согрела, и будто шепнула им: ну, родимые, растите. Сама не знаю, как это вышло, а только почуяла, как от ладоней пошло в зерно тепло, живое, зелёное. Посеяла, прикрыла землёй, полила. И назавтра, гляжу, проклюнулось. На другой день после посева, чего не бывает. Полезла зелень густо, дружно, веселей всякого огорода, что я на Земле видала. Дивилась я и радовалась. Земля мне отвечала, зерно меня слушалось. Ведунья, мать честная. Кто б сказал.