Книга Горькая рябина, страница 157 – Василий Оглоблин

— Что не били? Кости не ломали?

— Не били, – сухо ответил Радченко.

— Дивно. Впервые такое вижу. Во всем признавался?

— Во всем.

— Ну и балда. Теперь упекут куда Макар телят не гоняет. Или хлопнут.

— А, все равно, – махнул рукой Радченко, – отсюда путь один – к стенке.

— Я там кипяток тебе поставил и горбушку, попей и поешь, сердешный. Теперь долго тебя не будут тревожить.

Вернувшись в камеру, Николай постоял посредине словно в столбняке, бухнул на койку, чуть не к подбородку притянул колени, обхватил руками голову и застонал:

"Идиот. Я подписал себе смертный приговор. А-а-а-а-а…"

И глубоко задумался.

"Да, да, я просто трус. Я всегда был жесток к людям. Теперь я понимаю, что, жестокость и трусость всегда живут в человеке рядом. Иначе, как же могло случиться, что я наговорил на себя такое, отчего волосы на голове встают дыбом? Только потому, что я трус и тряпка. Прав следователь: я жалкий, ничтожный трусишка, я могу ходить по лужам чужой крови и падаю в обморок при виде одной капли своей потому, что у меня душа палача…"

Надзиратель оказался прав. О Радченко словно забыли. Проходили день за днем, неделя за неделей, а его не беспокоили. И зачем беспокоить? Нужных им показаний от бывшего майора безопасности оли добились и теперь стряпают большое дело.

Николай обычно сутками лежал пластом на койке, заложив руки на затылок и устремив неподвижный взгляд в потолок. Это лениво текущее однообразие прерывалось лишь короткой беседой с большой длиннохвостой крысой. Прирученная по-видимому прежним обитателем камеры, она совершенно не боялась человека, выбегала из-под койки, где была нора на середину камеры, вытягивалась на полу, устремляла ни Николая блестящие круглые пуговки глаз и долго смотрела, словно недоумевала, что это он лежит неподвижно дни и ночи. Николай отщипывал от пайки корку, бросал ей. Она неспеша съедала хлеб и, пискнув, скрывалась под койкой. Иногда Николай заговаривал с ней.

— Не наелась? Мало? Больше, к сожалению, нет.

Крыса отвечала дружелюбным писком. Николай стал ежедневно оставлять ей от обеда ложку каши. Клал хлеб и кашу посредине камеры и ждал. Крыса появлялась точно в одно и то же время, молча съедала все и посидев еще несколько минут для приличия, исчезала.

"Кто-то мне рассказывал, – вспоминал Николай, – что в Японии крыса считается священным животным как корова в Индии, ее запрещено уничтожать. Крыса никогда не живет там, где нет какого-либо пропитания и селится только там, где есть пища. И этот отвратительный грызун вполне дружелюбен…"

Так шли дни и ночи. В особенно острые минуты душевной депрессии и полного отчаяния Николай вспоминал о Боге. Он истово крестился в угол камеры и не зная ни одной молитвы, шептал исступленно.

— Господи, помилуй и спаси меня, грешного.

Но это обращение к Богу получалось у него каким-то надуманным и фальшивым, он сам не чувствовал искренности в своем обращении. В такие минуты он сам себе казался нашкодившим сорвиголовой, завидевшим в руках отца ремень или плетку и скулящим как щенок: "Папочка, родненький, я больше не буду".

Через месяц ему дали читать обвинительное заключение, сочиненное лейтенантом Раймондом Вердиньшем. Он пробежал глазами через строчку этот фальшивый с первой фразы до последни пространный документ и подписал его. Через неделю был суд. Он сидел на той же скамье, на которой сидела Марина Калиновская, тот же генерал задавал ему заученно и строго вопросы, те же полковники по бокам так же мотали головами, тот же секретарь, изогнувшись вопросительным знаком, быстро строчил пером, исписывая лись за листом и так же ловко чесал другим концом авторучки за ухом. Только приговор был иным: приговорить к расстрелу с правом обжалования. Щелкнули наручники и приговоренный к смертной казни Радченко был помещен в одиночную камеру знаменитой тюрьмы в Лефортово.