Книга Книга Фейшеса, страница 166 – Жауме Кабре

Сеньор Карнер, в отчаянии оттого, что все задумки пошли прахом, решил хотя бы тут настоять на своем:

— Вы меня крайне обяжете, если окажете нам такую честь. Мое почтение, сеньорита. – И отодвинулся поближе к черноусому виноторговцу, который стоял у стены с изображением влюбленных пастушков и хмуро позевывал, изредка поглядывая в окно.

Любовский пожал плечами:

— Не будем ставить под угрозу взаимопонимание между народами. Я на минуточку, Адела. Не беспокойся, я сейчас вернусь.

Отправляясь на поиски Марии, он весь трепетал оттого, что неожиданно для себя обратился к Аделе на «ты», а она ни словом, ни движением не выразила протеста. Несмотря на то что от кавалеров у нее отбоя не было, Мария Франш с радостью приняла приглашение рассеянного, порой мрачноватого юноши. Он ей казался слишком недоступным и загадочным, чтобы позволить ему ускользнуть. И то, что его не удержала рядом с собой эта серо-зеленая жердь, неизвестно как очутившаяся на курорте, казалось ей победой.

Вблизи этой женщины, от которой веяло лесным и горным полуночным ветром, Любовский держался как мог. И все же, глядя в темные бездонные глаза говорливой племянницы директора, забыл об Аделе: как он ни старался, так было предначертано. Потом внезапно очнулся. Обернулся к дивану и перепугался, потому что никого там не было. Покосился на дверь и стал оглядывать всех присутствующих. Адела танцевала с черноусым виноторговцем, бросая на него, Витольда, укоризненные взгляды. Любовский понял, что пропал и не знает, как поступить. Оставить Марию он не мог, так что решил сосредоточиться на танце и с нетерпением ждал, когда музыка закончится. И все же в голове у него шумело от непрестанного кружения, от вина и от мучительной и всемогущей близости декольте, в котором просматривалась дразнящая ложбинка между внушительных грудей Марии Франш, и обезумевший Любовский понял, что живет меж двух огней, увлекая партнершу подальше от взглядов печальной монашки; оковы пали. Дрожащим голосом он проговорил:

— Сеньорита Франш…

Впрочем, ему пришлось прервать речь на полуслове, и он даже не услышал, как Мария Франш беспечно отвечала, да-да, я вся внимание, сеньор Стравинский, да-да; ибо чувствовать столь пронзительной боли ему еще не приходилось.

Еще не успел рассеяться утренний туман. Любовский вышел на крыльцо, чтобы окунуться в только что развеявшую его сон приятную прохладу. Дремавшие вокруг леса прятались за завесой низких туч, и какая-то птица радостно приветствовала тихое утро. Юноша погрузился в размышления: необходимо было принести извинения, которые не удалось озвучить в полночь. Как только Адела спустится к завтраку, с недоразумением будет покончено. Свежий воздух рассветного часа всегда бодрил Витольда. На бороде его блестели росинки, и он решил, что жизнь прекрасна.

И все же в то утро Адела не вышла к завтраку. Любовский некоторое время погулял в одиночестве, раздумывая о том, уместно ли к ней подняться и выразить свое почтение, или же лучше оставить ее в покое, и навеянное утренней прохладой доброе расположение духа безнадежно угасло от безразличия девушки. В беседках поговаривали там и сям о том, что вот-вот должна прибыть какая-то знаменитость, но Любовский не расслышал, о ком идет речь.

К обеду Адела тоже не вышла. Когда подали кофе – он пил его один, под звук шагов официантов, снующих по залу, – Витольд оказался невольным, хотя и невнимательным слушателем беседы энергичного генерала Неулатса с двумя восторженно внимающими ему дамами о глубочайших душевных муках военачальника, который обязан командовать солдатами на поле боя, зная, что подвергает их жизнь опасности. Прочие отдыхающие, каждый в своем кружке, вели столь же захватывающие разговоры, и поляк подумал, что жить порой бывает скучновато.