Книга Книга Фейшеса, страница 168 – Жауме Кабре

Любовский снова пошел в наступление:

— Если позволите вам чем-нибудь услужить…

— Да-да, – подхватила Адела, – я буду очень рада, если вы угостите меня вином, которое мы пили в прошлый раз. – И взволнованно улыбнулась посетившей ее нелепой мысли.

Любовский был неопытен. Во всех смыслах слова. Светский человек с улыбкой перевел бы разговор на интересующий его предмет. А Витольд неловко откланялся и отправился заказывать вино. Так – порывисто – поляк действовал всегда, а потом рвал на себе волосы, воображая, как можно было поступить по-другому. Впрочем, полная неискушенность в сердечных делах сказывается именно в этом. На избранном им жизненном пути встала страдающая душа, которая изо всех сил жаждала взаимности, но в то же время страшилась и необъяснимым образом чуждалась его. А он, уже постигший тайну вредоносной силы чеснока, уже почти сумевший – при помощи Наставника – забыть о своем отражении в зеркале и привыкший к терпкому вкусу свежей крови, оказался не способен разглядеть препятствия, которые расставляет на пути посвященного любовь. Он, от корки до корки проштудировавший полное собрание сочинений почтенного Онофре Дипского^[94], перед нерешительной послушницей терял рассудок и присутствие духа. Он, возжелавший принадлежать к избранному, самому избранному роду самопроизвольных, или же живых, вампиров – тех, кто стал вампиром не из-за того, что был укушен, а потому радикально отличается от вурдалаков и нежити; вампиры такого рода жаждут только высшего знания и странствуют по миру почти как добрые люди, потому что подавили в себе маниакальные инстинкты, хотя и способны находить блаженство в укусе, не из садизма, а скорее из любопытства. Итак, в душе его зарождалась любовь и сбивала с пути единого начала, который он по собственной воле избрал.

Висевшее в воздухе напряжение можно было бы резать ножом. Они подняли бокалы с густым вином и посмотрели друг другу в глаза. Когда взволнованный Любовский попытался обратиться к подруге с пламенной речью, его пронзила страшная боль, и он застыл с раскрытым ртом. Заметив, что с ним творится что-то неладное, Адела замерла с поднесенным к губам бокалом и подавила испуганный крик.

Композитор, окруженный ореолом славы, прибыл в сопровождении жены на следующее утро после печального свидания поляка и послушницы. Заботливый сеньор Карнер выделил ему апартаменты высшей категории, и Клод-Ашиль Дебюсси чуть заметной улыбкой одобрил габариты и интерьер комнаты. Он стоял в прихожей, засунув большие пальцы в карманы жилетки, а вокруг суетились слуги, пытаясь следовать противоречивым указаниям мадам Дебюсси.

— Какая здесь красивая природа, деточка! – стоя на балконе, воскликнул он, когда их оставили одних. – Она питает мечты.

— Только не говори мне, что опять собрался работать! Вспомни, что ты обещал доктору Де Вержюсу!

— Де Вержюс может отправляться ко всем чертям. К тому же он вечно преувеличивает.

Мадам Дебюсси уже негодовала. Ей стоило значительных усилий организовать для мужа поездку на курорт в надежде, что на отдыхе ему удастся раз и навсегда избавиться от нервного расстройства, которое с каждым днем мучило его все сильнее. Клод-Ашиль сделал вид, что идет у нее на поводу, ибо надеялся, что эти дни, проведенные в покое и уединении, помогут ему закончить три прелюдии, которые он давным-давно задумал, но все не успевал как следует оформить, окруженный постоянным вниманием друзей и близких. Уже давно, лет с пятидесяти, его не оставляло мрачное предчувствие, что черная дама с косой вскоре явится за ним, и до ее прихода ему хотелось претворить в жизнь все бурно кипевшие в голове, но еще не оформившиеся замыслы.