Книга Книга Фейшеса, страница 170 – Жауме Кабре

Еще до окончания первой партии – состязания между Любовским и Дебюсси являли собой нечто вроде двустороннего монолога – музыкант узнал, что по ночам, как только стрелка переходит за двенадцать, в пансионате устраивают игру в покер. Что обычно за картами встречаются виноторговец с потными ладонями, генерал, писатель-реалист и безбородый юнец, который каждую ночь проигрывает кусочек доставшегося ему наследства. Что иногда к ним присоединяются и другие, но сеньор Карнер зорко следит за тем, чтобы эта привычка не особенно распространялась, во избежание неприятностей. Любовский всегда поглядывал на покер с подозрением, так как считал, что азартные игры не вяжутся с поиском истины. Скорее всего, что-то подобное он и заявил, когда месье Дебюсси поведал ему, что с удовольствием проведет ночь за игральным столом, если завсегдатаи будут не против. Выслушав филиппику Любовского, Дебюсси отечески усмехнулся и, склонившись над белым шаром, замер прямо перед тем, как ударить по нему кием:

— Сказать по правде, музыка – та же азартная игра, месье Любовский: нота за нотой. Вот и весь секрет.

И с силой ударил по шару. К удивлению собеседника, карамболем Дебюсси не сыграл.

В предвечерний час, когда все собрались пить чай, писатель-реалист вдруг заявил, что у него разыгралась мигрень, и отправился пить воду. Его внезапное исчезновение из общей компании вызвало некоторое удивление, но, зная переменчивый характер литератора, присутствующие не стали настаивать. Хмурый виноторговец с потными ладонями вел разговор с неистощимым Неулатсом, который, будучи уже в генеральских чинах и оставив позади капитанские будни, с удовольствием делился несметным запасом воспоминаний о золотых временах своей службы; а три-четыре дамы из тех, что вечно присутствуют при любой приятной беседе за чашкой чая, ахали и восторженно кивали. Сидя в уголке, Любовский краем глаза наблюдал за тщательно продуманными движениями Аделы и не участвовал в разговоре. Мария от скуки затеяла спор с генералом, когда тот заявил, что на войне никто не может думать о любви, и упрямо продолжал настаивать на своем. Любовскому казалось, что кокетке хочется ответить какой-нибудь колкостью, но та сдерживается. Юноша улыбнулся и снова принялся любоваться Аделой: она раздвинула губы и безупречными зубками откусывала кусочек печенья. Неулатс снова пустился описывать героическое наступление на неприятельский гарнизон, и Витольд вдруг понял, что, хотя уже много недель знаком с генералом, до сих пор не знает, на чьей стороне сражался престарелый вояка. Образования, необходимого для того, чтобы знать толк в подобных тонкостях, у Любовского было в достатке. История и в особенности геральдика занимали достойное место в огромном запасе знаний, который он стремился пополнить. Поляк попытался вступить в разговор, чтобы разобраться, но сдался, заглядевшись на то, как хороша Адела в платочке цвета чайного листа. И на душе у него было неспокойно.

— Господин Пентарский, о чем вы задумались?

Вопрос прелестной Марии Франш застал его врасплох.

— Я? Любовский, сеньорита, всегда к вашим услугам. Я? Ни о чем… О своем… о разном.

И отхлебнул из чашки, чтобы скрыть смущение. Впрочем, нужды в этом не было, так как легкомысленная Мария уже пыталась разузнать у черноусого виноторговца, почему он никогда не пьет чай, когда положено пить чай, а тот пожимал плечами и говорил, сам не знаю, просто я не любитель кипяченой воды, а дамы хохотали над остроумным ответом. Любовский снова любовался изящными движениями Аделы, и вся его душа неслышно рыдала.