Книга Чужак и не его Сновидица, страница 18 – Рина Белая

Темнота за веками снова стала пустой. Она сопротивлялась. Давила на грудь, не давая вдохнуть, выталкивала обратно. Я резко открыла глаза и подскочила.

Все было неправильно.

Я начала мерить комнату шагами, сжимая виски пальцами.

Я должна была его увидеть. Должна была помочь.

Стиснув зубы до боли, я бросила взгляд на пустующую кровать соседки. На нетронутое месяцами одеяло.

Не помню, сколько стояла так. Потом сорвалась с места, схватила ее одеяло, накинула поверх своего, сбросила обувь и снова легла. Два слоя шерсти придавили меня своей тяжестью, вытесняя холод Ильвара. Тепло медленно расползалось по телу – к ногам, к животу, к плечам, которые наконец начали отпускать напряжение.

В комнате было так тихо, что я слышала, как за окном волны бьются о скалы. Этот ритм убаюкивал. Я закрыла глаза.

— Гэвин…

Я произнесла его имя одними губами, медленно, почти бережно, и это дало мне силы не просто уснуть, а осознанно сделать шаг в темноту.

Тяжесть одеял превратилась в давление глубины, и я позволила себе в нее уйти.

Сейчас.

Я рванулась вперед, раздвигая черноту руками.

Страх шептал: вернись, ты разобьешься, – но я упрямо продолжала, держась за единственное воспоминание – его усталый жест, когда он закрывал лицо ладонью.

В следующий миг под ногами оказался холодный камень Ильвара. Я раскинула руки, удерживая равновесие.

Сначала я услышала треск дров в камине. Я зацепилась за этот звук – и из темноты начали проступать очертания камина. Выровняла дыхание, сосредоточилась на деталях. Комната медленно собиралась воедино. Сначала свет, потом тени, потом линии мебели – пока в нос не ударил запах хорошего вина и дорогого табака.

Гэвин сидел в глубоком кресле у камина. Шейный платок был сорван и небрежно брошен на ковер. Белая рубашка была смята, верхние пуговицы расстегнуты, открывая напряженную линию шеи. Справа от него, на дубовом столе, лежала развернутая карта южных провинций, прижатая по углам тяжелой чернильницей и бокалом. Рядом белел лист недописанного письма – всего несколько строк, обрывающихся на полуслове.

Я шагнула из тени.

Он поднял голову. В его глазах, отражавших багровые угли камина, застыло неподдельное неверие. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Тишину нарушал лишь треск дров.

— Мирена?..

В его голосе было столько потрясения, что мне стало страшно, и видение на мгновение дрогнуло.

Мы оба замерли, боясь пошевелиться, словно все могло рассыпаться от одного неосторожного вдоха.

Он лишь слегка приподнял брови в немом вопросе.

Я хотела сказать что-то правильное. Что-то взрослое, спокойное, достойное. Но нужных слов не было. Вместо этого я сделала еще один шаг. Ноги вдруг ослабли, и я опустилась на пол рядом с его креслом.

— Простите, – прошептала я, – но я не знаю, как утешают людей вроде вас.

И, не в силах больше держаться прямо, просто склонила голову к его колену.

Только сделав это, я смутно поняла, насколько странным выглядит мой жест. Слишком близко. Слишком доверчиво. Совсем не так, как ученица должна вести себя рядом с профессором. Но перенос вывернул меня наизнанку: после долгого хождения сквозь темноту тело еще не верило, что снова обрело вес.

Комната держала форму: камин, стол, карта, его руки на подлокотниках. Но вокруг меня все еще оставалась темнота перехода – вязкая, холодная, не желавшая отпускать. Словно коридор между моей постелью и его кабинетом в Ильваре все еще оставался приоткрыт. И в этом зыбком, неправильном состоянии грубая ткань его брюк под моим лбом казалась не нарушением приличий, а единственной точкой опоры.