Книга Чужак и не его Сновидица, страница 15 – Рина Белая

Гэвин перевел взгляд на окно, где дождь рисовал на стекле косые линии, затем снова посмотрел на меня. В его осанке появилось что-то новое – едва уловимая мягкость, непривычная для преподавателя.

— Примите мои извинения за резкость в аудитории, – сказал он. – Я видел ваше состояние утром и все же начал с упрека.

Он замолчал, ожидая ответа.

Секунды тянулись, наполняя верхнюю лечебню гулкой тишиной. Его взгляд скользнул к моему виску, задержался на плотно сжатых губах.

— Вы молчите, – произнес он тише.

Я опустила голову еще ниже, отчаянно пытаясь не подавиться этим несчастным куском сыра.

Он еще мгновение смотрел на меня, затем поднялся. Подошел к двери, положил руку на темное дерево – и остановился.

— Отдыхайте, Мирена, – сказал он и вышел. Через секунду в галерее снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом дождя.

Я наконец заставила себя начать жевать. Сыр казался безвкусным, как кусок воска. С трудом проглотив его, я откинулась на подушки и закрыла лицо руками.

Какая нелепость.

Девять лет в Ильваре меня учили светскому этикету: держать осанку, правильно входить в зал и вести беседу. Я знала, как поблагодарить за то, что он не стал передавать сонник в чужие руки и как ответить на извинения аристократа, чтобы подчеркнуть свою воспитанность. И вот лучший шанс доказать Гэвину Уоллу, что за происхождением из трущоб скрывается достойная ученица, был бездарно упущен.

И все из-за куска сыра.

Два дня в верхней лечебне прошли почти неприлично спокойно. Я спала урывками, ела все, что приносили сестры, и пила горькие укрепляющие настои. Возвращаться к занятиям я не спешила, хотя прекрасно понимала: за каждую пропущенную лекцию потом придется расплачиваться долгими вечерами в библиотеке. Но раз уж лекарь велел отдыхать, спорить с ним казалось верхом неблагодарности. Поэтому я лежала под грубым шерстяным одеялом и смотрела в потолок, рисовала узоры на стекле, изучала надписи на склянках и иногда открывала книгу – ровно настолько, чтобы тут же закрыть ее и снова притвориться больной чуть убедительнее.

Когда меня наконец выписали, Ильвар встретил меня уже другим. Смех, который обычно эхом разносился под высокими сводами, стих. Ученики больше не бегали. Они ходили с опущенными головами и разговаривали вполголоса.

У досок объявлений в главном холле всегда было многолюдно. Но теперь там не обсуждали экзамены и списки на практику. Сгрудившись плотным кольцом, студенты вглядывались в свежие листы со списками заблокированных трактов, захваченных городов и световых башен, чьи огни погасли.

В трапезной южане – обычно самые шумные за столами – теперь сидели бледные, застыв над нетронутыми тарелками.

Из-за открытых дверей Зала Семи Огней доносился тихий, прерывистый плач.

Никто не произносил это слово вслух на лекциях, но оно уже пропитало стены замка. Война. Она была в дрожащих руках студентов, в том, как профессора теперь смотрели на южан. На этом фоне мой недавний позор с куском сыра казался чем-то из прошлой, бесконечно далекой жизни – той, где самой большой проблемой была неловкость перед профессором.

После трапезной я направилась в Крыло Сновидцев, но на лестнице заметила магистра Дорна в сопровождении леди Октавии – нашей преподавательницы эстетики – и резко свернула в сторону. Меньше всего мне хотелось попадаться Дорну на глаза, а тем более напоминать о себе.