Книга Чужак и не его Сновидица, страница 16 – Рина Белая

Я шла почти не разбирая дороги, пока не оказалась в тупиковом переходе, ведущем к дубовым дверям ректората.

— Это безумие, господин ректор. Моя семья в трех милях от границы, а вы говорите мне о «программе обучения»?

Голос Гэвина Уолла был едва узнаваем. В нем больше не осталось той бархатной, ленивой уверенности. Теперь он звучал резко, надтреснуто.

Я замерла, прижавшись к холодной нише за статуей покровителя. Дверь кабинета была приоткрыта – видимо, ее не закрыли в спешке.

— Присаживайтесь, профессор, – голос ректора звучал пугающе спокойно. – Вы же читали сводки. Долина Арен пала за одну ночь. Подходы к ней заблокированы.

— Там мои родители! – Гэвин почти выкрикнул это.

— А здесь у вас ученики, профессор Уолл.

В следующий миг я услышала глухой удар по столу.

— У отца старая рана, он не может сам передвигаться. Я должен быть там. Я должен им помочь.

— Без приказа Совета вы за ворота не сделаете ни шагу, – ректор повысил голос. – Вы не просто преподаватель, Гэвин. Вы один из немногих, кого допустили к работе с одаренными. Это делает вас фигурой государственной важности.

— Или пленником? – в голосе Гэвина прозвучала горькая усмешка.

— Мы все здесь заложники своего долга, – отрезал ректор. – Оставайтесь в Ильваре. И работайте.

Гэвин вышел в коридор.

Если бы я встретила его на улице, то не узнала бы. Безупречный узел его шейного платка съехал набок, верхняя пуговица рубашки была расстегнута. На лице проступила резкая щетина, а под глазами залегли глубокие тени, будто он не спал с тех пор, как принес меня в лечебню.

Он шел, не глядя по сторонам, и даже не заметил меня. А я стояла в нише и смотрела ему вслед.

Лекция по истории политических учений началась в полной тишине. Гэвин вошел в аудиторию последним, уже после звонка. Он даже не взглянул на нас.

— Откройте сорок вторую главу, – произнес он бесцветным голосом. – Самостоятельное изучение темы до конца занятия.

Он сел за стол и замолчал.

Студенты реагировали по-разному: кто-то послушно шуршал страницами, кто-то растерянно переглядывался. Гэвин Уолл, который, казалось, мог часами без единой записи рассказывать о хитросплетениях власти, сейчас словно отключился от реальности.

Я даже не стала открывать учебник. С моего места у стены его профиль был виден идеально.

Он сидел неподвижно, подперев голову рукой. Его взгляд был прикован к какой-то невидимой точке в углу. Казалось, он не замечал ни шепота учеников, ни тяжелых вздохов, ни того, как медленно ползла по полу полоса света из окна.

Весь этот час я не сводила с него глаз. Я видела, как опустились его плечи, как побелели костяшки пальцев, когда он непроизвольно сжал край стола. Как потом поднял руку и на мгновение закрыл глаза, плотно прижав ладонь к лицу. Длинные пальцы надавили на веки, затем медленно скользнули вниз. Кожа под его рукой натянулась, обозначив острые скулы, и в этом жесте было столько безмолвного отчаяния, что мне стало трудно дышать.

Когда снова ударил колокол, отмечая конец лекции, Гэвин даже не вздрогнул. Он продолжал смотреть в пустоту, пока аудитория медленно пустела.

Я уходила последней и уже на пороге обернулась.

Он так и не пошевелился – запертый в своей тишине и в этом замке, который внезапно стал клеткой не только для одаренных, но и для него самого.