Книга Полковник Ксанти. Легенда разведки, страница 65 – Олег Рой

Машинка, клацнув еще десяток-другой раз, смолкла. И из второй комнаты номера появился «великий писатель». Без нарочитой важности, без надменности тем более, с дружелюбной полуулыбкой — и все же было в этом появлении что-то театральное. Словно не из комнаты в комнату вышел, а из-за кулис — на сцену. Может, показалось? Смотрелся великий писатель… обыкновенно. Обыкновенные брюки, обыкновенная шерстяная кофта поверх обыкновенной рубашки. Круглые очки не в силах были превратить обыкновенное же, простоватое, почти крестьянское лицо в профессорское. Не совсем обыкновенным смотрелся лишь лихо заломленный наваррский берет. С другой стороны, у крестьян — у крестьян! — земли басков, откуда этот берет переняли все подряд, этот головной убор был как раз вполне обыкновенным…

Откуда-то из-под стола «великий писатель» извлек тяжелую квадратную бутылку и стаканы. Почему-то три, хотя их было четверо. Улыбка же стала шире:

— А где же ваша переводчица? У вас была прелестная маленькая переводчица, я видел. Она сперва с Карменом работала… кажется…

— Я попытаюсь справиться, — без улыбки ответил Мамсуров.

Кольцов, вскинув кулак в республиканском приветствии, отступил в коридор — прямо спиной.

Дверь номера закрылась.

Что ж, подумал Хаджи, вряд ли это будет труднее, чем тот аэродром…

Труднее? Нет. Сложнее и даже тяжелее — да. Пустая, в общем, беседа здорово напоминала допрос. Только интересовали «великого писателя» не дислокация частей и прочие военные секреты, а — подробности. Любые подробности всего подряд, будь то внешность людей, от обуви до причесок, горная растительность, посуда — в общем, совершенно неожиданные вещи. Типы вооружений его тоже интересовали, но так, вскользь, попутно, не больше, чем распространенность альпаргатос, сапог и ботинок по обе стороны фронта. Всегда ли в горах ходят пешком? Если верхом, то специальные ли для этого нужны лошади? А выучка?

Вопросы его отнюдь не были глупы, в Испании Хемингуэй был не залетным туристом, эту страну он не только любил — он ее знал. Знал, конечно, избирательно, но не поверхностно.

То и дело он вместо очередного вопроса вдруг принимался рассказывать сам — о чем попало. От рыбной ловли и секретов корриды до женских капризов. В сторону Марты, которая, едва пригубив виски, прихватила стакан и вернулась на прежнее место и продолжила изучать фотографии, коротко качнул головой:

— Пишет. А зачем? — и плечами пожал. — Но хорошо пишет. Марта, ты хорошо пишешь.

После кольцовского «splendid» хемингуэевское «олрайт» звучало… бледно. Хотя, быть может, ему просто понравилось созвучие «райт» и «олрайт», он даже дважды фразу повторил. Великий писатель, что ж теперь.

Но вопросы он задавал и вправду толковые. И, кажется, обладал способностью видеть за ответами — картинку. Кивал, повторял кое-что, покрывал страницы блокнота странными загогулинами, опять кивал. Должно быть, на особо впечатляющих деталях. Потому что каждый кивок сопровождался глотком из стакана.

Пьянеть, однако, вроде бы и не пьянел. Только глубоко за полночь вдруг предложил:

— Вы можете здесь на диване заночевать…

— Спасибо, я пойду, — отказался Хаджи.

Он уже подходил к лестнице, когда с верхнего ее пролета вдруг появился Кольцов. Словно в засаде дожидался, ей-богу.