Книга Царь Скорбь, страница 100 – Джо Хилл

— Похоже, Биафру из списка идей, куда бы поехать на весенних каникулах, придется вычеркнуть, – пробормотала Элли. – Ладно, поедем туда, где спокойнее. Например, в Никарагуа.

— Колин, я уже понял, к чему ты ведешь, – сказал Артур.

— Но я все-таки договорю: ни один из нас – нас шестерых, собравшихся сегодня здесь, – своими руками никого там, в Биафре, не убивал. Сделала это наша страна. ЦРУ. Ради кого? Ради нас. Чтоб мы жили в мире, ни о чем не тревожась. И ничего. Никто не терзается, не чувствует за собой вины всякий раз, когда заливает бензин в бак.

— А может, зря? – заметила Гвен. – Такой вопрос тебе в голову не приходил?

— Возможно. Но… лично я себе даже не представляю, до чего мы дойдем, для начала приняв на себя вину за Биафру. Поскольку почти за все хорошее в нашей жизни заплачено кровью. Конечно, мы-то об этом не задумываемся, однако уйма того, что приносит нам радость, принимаемого нами как должное, начиная с главного, друг с друга… цена всему этому – жизни других людей. И если смотреть непредвзято, Гвен, если заглянуть вдаль, гибель Джейн Найсуондер можно рассматривать в том же контексте… в контексте кровавого фона американской жизни. Наряду с рабским трудом индонезийцев, сшивших кроссовки Вана. С горняками, почем зря мрущими от антракоза^[75], чтоб в наших домах горел свет. Со строителем, упавшим с высотной горизонтальной балки, чтоб Башни-Близнецы дотянулись до самого неба. Неравнодушные друг к другу, мы миримся с этими фоновыми ужасами… в определенной мере.

— Смотреть непредвзято… то есть закрыть глаза, чтоб не видеть чужих страданий? – возразила Гвен. – По-моему, ходить с закрытыми глазами – лучший способ разбить лоб самому.

— А-а, в задницу все это, – вмешалась в разговор Донна. – В задницу все эти сожаления. Джейн Найсуондер – мерзкое безжалостное быдло, и жалеть о ней я не намерена. Еще чего! Давайте лучше в покер играть. Сдавай, Ван.

Ван роздал карты и вскрыл флоп^[76]: даму пик, короля червей и дракона бубен.

Поначалу никто, кроме Артура, ничего странного не заметил: все изучали карты, пришедшие на руки. Но вот Гвен, вскрикнув, бросила карты на стол. Ей достался дракон треф. Вместо короля или дамы карту украшало изображение тонкотелого золотистого змея с лукавой улыбкой в обрамлении щегольских золотистых усов вроде кошачьих.

Элли закашлялась, замахала рукой, разгоняя затянувший комнату сизый дым.

— Колин, с камином что-то не то! Глянь, дыма сколько!

— Ничего, привыкнешь, – успокоил ее Царь Скорбь.

В тот же миг все лампы вокруг погасли.

Вдохнув, чтоб окликнуть Гвен, Артур набрал полную грудь дыма и тут же закашлялся. Резкий, неудержимый, кашель не просто выворачивал наизнанку – казалось, ребра вот-вот затрещат, вылетят из грудной клетки по одному. Не раздумывая, он бросился на пол: может, внизу воздух хоть немного, да чище?

Вокруг закричали; поблизости с грохотом рухнул опрокинутый табурет. Отползая от стола, Артур столкнулся лбом с Элли.

— Темно-то как, – пробормотала она. – Что, интересно, с огнем стряслось?

— Я его проглотил, любовь моя, – пояснил Царь Скорбь. – В качестве амюз-буш^[77], предваряющей главное блюдо.

Поначалу Артур не понял, откуда доносится голос Царя Скорби, но затем ему пришла в голову тошнотворная мысль: что, если голосом Царя Скорби заговорил он сам? Что, если за Царя Скорби Элли ответили все хором? По крайней мере, это вполне объясняло, отчего слова дракона отдаются эхом из каждого уголка.