Книга Царь Скорбь, страница 338 – Джо Хилл

По ту сторону головокружительной пропасти высился каменной башней столь же громадный утес. Вершину утеса венчали развалины Тинтагеля^[242]. Выглядело все это словно шахматная доска для великанов с титаническими, грубо отесанными каменными глыбами вместо фигур. Удобного пути туда не существовало: чтоб перебраться к этим варварским руинам, следовало вначале спуститься вниз, на берег, а потом карабкаться кверху по извилистой, узенькой лестнице, вытесанной в гранитном склоне. Для пущей живописности на каменных ступенях не хватало только шайки жалких дрожащих хоббитов, гуськом бредущих к вершине.

Подумать только! Некогда толпы сервов надрывали спины, возводя Тинтагель для какого-то немытого блохастого лорда, а теперь он – всего лишь внушительная куча камня, годящаяся лишь на то, чтобы показывать ее детишкам перед покупкой деревянных мечей в сувенирной лавке. Ну, не смешно ли: столько трудов, в итоге пропавших зря… Вот римляне – те тратили силы куда продуктивнее, создали современную систему денежного обращения, понимая, что в деле покорения народов финансы гораздо эффективнее меча. Ну а когда речь заходит о самозащите, в сравнении с деньгами замок, конечно же, ничто.

Вернувшись в харчевню, он успел допить почти до конца вторую чашку кофе и прочесть вчерашнюю «Уолл-стрит джорнал», и тут вниз спустился Артур. В плотном рыбацком свитере и мешковатых штанах-хаки он выглядел стопроцентным англичанином: пятнадцать лет Оксфорда соскребли с него все американское дочиста. Усевшись напротив, за угловой столик, он заказал себе завтрак, наводивший на мысли о пороке сердца. Сам Колин разработал для себя диету, ориентированную на максимум производительности, по большей части состоявшую из коктейлей с таблетками, и искренне радовался, когда день удавалось прожить, ни разу не прикоснувшись к вилке.

— Помнится, ты о тролле рассказать собирался, – напомнил он Артуру.

Казалось, Артур, отвлеченный какими-то мыслями, услышал его не сразу. За завтраком он то и дело поглядывал в сторону крохотного вестибюля.

— Ну кое-что ты уже знаешь, – пробормотал Артур.

— Ты говорил, взрослые увидеть Свангура таким, какой он есть, не способны, однако его морда вырезана на столбах по обе стороны от парадных дверей этой самой харчевни. Подозреваю, камень резали вовсе не малые дети.

Артур еще раз обвел долгим взглядом вестибюль за спиной и наконец повернулся к Колину:

— Да, умышленно его не увидеть, если он сам не захочет, но наше бессознательное фиксирует множество мелочей, которых мы в ходе обыденной жизни вроде бы не замечаем вообще. Немножко похоже на… ну, скажем, жена заводит интрижку на стороне, муж долгое время ни о чем не подозревает, и вот в один прекрасный день все выплывает наружу, однако потом мужу начинает казаться, будто он в глубине души знал обо всем с самого начала.

— Как говорит Рамми, – ответил Колин, – всякий знает, что знает то-то и то-то, знает, что не знает того-то и того-то, и не знает, что не знает о том-то и о том-то… такие вот неизвестные неизвестности.

— Рамми?..

— Рамсфелд. Дональд.

С Рамми Колин по нескольку раз в году перезванивался, а порой, навещая Вашингтон, и ужинал с ним на пару.

Артур слегка поежился, будто разминая онемевшую спину.

— Ну что ж, а это относится к еще одной, четвертой, категории, которую твой… э-э… «Рамми» упустил из виду. К тому, что всякий знает, сам об этом не зная. К неизвестным, так сказать, известностям. Особенно это, наверное, касается художников. Порой мне думается, что всякий акт творчества, создание живописного полотна или стихотворения, есть попытка проникнуть в эти хранилища… в хранилища неосознанных знаний. Разумеется, дети всегда видят тролля таким, как он есть. От них ничего не скроешь. А вот взрослые в большинстве своем безнадежны. Чересчур погружены в окружающий мир, отчего и не замечают, что за ним кроется.