Книга Исповедь дьявола, страница 244 – Софи Баунт

Пусть его семья и была очень влиятельна – не один я помог ему уйти от ответственности, гора денег потребовалась, чтобы замять то дело, – но и у Евы была тетя Гительсон. У нее была Стелла. Лев Гительсон был еще жив, и случилась настоящая война могущественных семей. Если бы Давида отправили в тюрьму, его бы там вмиг разорвали на части. Половина заключенных была под крылом Льва Гительсона. Мне и представить сложно, что бы сделали с Давидом, – парнем, который изнасиловал племянницу их авторитета и босса. Насильников несовершеннолетних девушек и без того убивают в тюрьмах, а здесь такое…

Это был вопрос жизни и мучительной смерти.

Я помог ему. Я ошибся. Я должен был отказаться от него, но я не тот человек, который отказывается от близких, кем бы они ни были. Давид был для меня братом. Отцу либо не было до меня дела, либо он меня унижал, ведь я не такой, как ему хотелось бы, я не человек науки подобно Глебу, во мне не было потенциала принести в мир нечто новое, совершать открытия, и отец плевал на мое существование, как на неудавшийся эксперимент.

Давид же взял меня в свою компанию. Он заменил мне старшего брата. Я любил его, как мог бы любить отца, если бы он дал мне шанс.

«Я любила тебя, Виктор».

Сердце пропускает удар.

Холод разливается по венам, и мне хочется разбить голову о стену, подобно тому как мой поступок разбил Еву на части. Вот что случилось. Вот почему я всю жизнь себя ненавидел и искал ее, верил, что она жива, – потому что я чувствовал, где-то глубоко в душе, я чувствовал, что ее жизнь оборвалась исключительно по моей вине.

«Я любила тебя».

Как она могла меня любить? Мы не общались. Она нравилась мне, да, но я знал ее лишь со стороны. Ева же не просто наблюдала за мной, как выясняется, – она заметила меня, и уже тогда мы тянулись к друг другу, точно магниты, а я сотворил… такое…

Боже.

Если раньше я ощущал себя ничтожеством, то теперь понимаю, что я куда хуже – я дерьмо, не заслуживающее дышать.

Жизнь Евы разрушена из-за меня.

Это ошибка, которую не исправить.

Я не знаю, что делать.

Не знаю…

Уставившись в потолок и сложив руки на груди, я осознаю, что напеваю песню Евы, песню, которую много раз сам слышал от нее, когда держал в заточении:

«Мы все… мы все… когда-нибудь проснемся… поднимется незримый занавес, и мир перевернется… я буду… я буду… я буду ждать тот день… мне больше не придется прятаться в тень… и если меня спросят, откуда я пришла… я улыбнусь и пропою: я здесь всегда была…»

Тяжело вздохнув на последнем слове, я вдруг слышу какой-то всхлип.

Шнырь, конечно, грустит без вафлей, но рыдать по-человечески он вряд ли умеет.

Кто-то сидит у двери с другой стороны?

Я осторожно подползаю, прижимаюсь ухом к тоненькой щели у порога. И снова тихий всхлип. Едва слышный. Однако я точно не один человек в радиусе двух метров.

— Змейка? – с нежностью в голосе уточняю я.

Господи, неужели она?

Вернулась?

Быть не может…

— Ее нет, – гундит Ева.

— А кто есть? – осторожно произношу я, боясь спугнуть девушку.

— Никто.

— Мисс Никто, отчего же вы здесь?

— Потому что ты скотина, – шипит моя Змейка.

— Скотина нуждается в пропитании, не могли бы вы свою скотину покормить, мисс? – ласково интересуюсь я, усаживаясь перед дверью. – Пожалуйста. Желательно не сухариками и чипсами, а чем-нибудь мясным.