Книга Исповедь дьявола, страница 245 – Софи Баунт

— Могу отрезать тебе палец, пожарить и скормить, – угрожает она.

— Понял.

Мы сидим в тишине, и эта минута молчания рвет меня на куски, так что я вновь не выдерживаю:

— Почему ты здесь?

— Не твое дело, – грубо отбивается она от моих попыток начать разговор.

Однако настойчивости мне не занимать.

— Ладно… почему ты у двери в мои королевские покои?

— Услышала, как ты пел, – признается она голосом умирающего лебедя.

У меня душа скрипит. Хочется прижать мою Еву, мою девочку к своей груди и успокоить, но я и есть причина ее болезненного состояния.

— Понравилось мое пение? – радуюсь я.

— Это песня моих родителей.

Я удивленно переспрашиваю:

— Родителей?

— Папа сочинил музыку, а мама слова, – бормочет Ева.

— Прости. Не знал. Я бы с удовольствием послушал ее с музыкой, – восхищенно заявляю я, стараясь сделать голос как можно ласковее.

— Я умею играть ее на гитаре и пианино, – признается она едва слышно.

— О-о-о… сколько же в тебе талантов!

— Не подлизывайся, – шикает она. – Я тебя ненавижу.

— Мы в одной команде, – вздыхаю я, стукаясь затылком о дверь. – Я тоже себя ненавижу.

Ева фыркает. Я осторожно радуюсь, что она со мной разговаривает: значит, не все потеряно.

— Сегодня ведь Рождество? – уточняю я. – Почему ты не с семьей?

— У меня нет семьи, – сурово констатирует она.

— Твой отец, Лео, Стелла, Глеб, Жанна, мама – с этим согласятся?

— Они мне не семья, – жестко протестует Ева. – Одни много лет меня не замечали, хотя даже твоя подружка Эми сообразила, кто я такая. Даже с частичной сменой внешности Эми меня узнала! Стелла всю жизнь мне лгала. Отец несколько лет назад узнал, кто я, и тоже промолчал. Он ничего не сделал. Мама… мама – просто мама. Я не знала, что у меня есть мама. Ее я навещала сегодня, но… это тяжело: видеть, какой она стала из-за меня. Ее не существует. Я разорвала ее на части, когда попыталась покончить с собой, и больше всего я ненавижу Стеллу за то, что она не рассказала маме правду. Как она могла позволить моей матери сойти с ума, думая, что ее дочь мертва?!

Последние слова Ева произносит криком. Я молчу. Чувствую, что ей нужно выговориться.

— Когда я увидела, во что мама превратилась по моей вине, как она сидит и смотрит в одну точку перед собой… потерявшаяся глубоко в подсознании, едва живая, похожая на призрака, я… я вспомнила про тебя. Мне стало интересно… ты чувствуешь себя так же? Как я, когда вижу маму, которая умерла, пусть и не буквально, но для всех она мертва, и мертва она из-за меня. То же самое ли ты чувствуешь? И как справляешься с этим?

— Похоже, что я справляюсь?

— Ты всегда веселый, открытый, такой жизнерадостный, – тараторит она.

Но я ее прерываю:

— Не только ты носишь маски, Ева. Я хочу быть человеком, которого любят, а нытиков никто не жалует. В этом моя проблема. Она всегда была в этом. Я хотел, чтобы меня любили, и готов был стать кем угодно ради этого.

— Значит, тот Виктор, которого я знаю, фальшивка?

— Нет. С тобой я был настоящим, но… скрывал побитую и изрезанную часть себя. Ты же научилась не скрывать, а заменять истинные эмоции подложными. Это интересно. Ты удивительная девушка. И еще… ты ни в чем не виновата. Не вини себя за то, что случилось с матерью. Если кого-то и нужно винить, то меня. Я разрушил твою жизнь.