Книга В тисках чужого выбора, страница 75 – Светослава Левкой

— Как назовём? — спрашивает он тихо, боясь потревожить это хрупкое, драгоценное спокойствие.

— Матвей, — отвечает Вера сразу же, будто давно уже решила. — В честь моего отца.

Никита кивает, чувствуя, как что-то внутри сжимается от целого клубка чувств: благодарности за то, что ему позволили стать частью этой памяти, и тихой, глубокой печали о человеке, которого он никогда не знал лично, но чья последняя воля — присмотреться друг к другу — в итоге привела их именно сюда, к этой крошечной, спящей жизни на руках у женщины, которую он любит больше всего на свете.

Самойловы навещают их в первую же неделю — Виктор с плюшевым медведем размером больше самого младенца, Лилия — с целым пакетом советов, которые тут же начинает выдавать Вере, даже не успев толком раздеться в прихожей.

— Ну наконец-то! — Лилия заглядывает в кроватку, расплываясь в умилении. — Вы вдвоём такие красивые, такие настоящие — я всегда знала, что у вас будет прекрасный малыш. Смотри, Витя, вылитый отец, только глаза, кажется, мамины.

Первые ночи с Матвеем оказываются куда труднее, чем Никита мог вообразить. В одну из таких ночей, когда сын категорически отказывается засыпать, а Вера, вымотанная предыдущими бессонными сутками, наконец забывается тяжёлым сном, Никита забирает беспокойно кричащего младенца из кроватки и начинает медленно ходить с ним по комнате, тихо покачивая.

— Тише, тише, — шепчет он, чувствуя себя удивительно нужным в этот момент. — Я знаю, знаю, что тебе не нравится этот мир. Мне тоже иногда не нравился. Но обещаю, я буду стараться сделать его для тебя чуть добрее, чем он был для меня.

Матвей понемногу затихает под мерное покачивание и звук его голоса, и когда крошечные пальчики неожиданно сжимаются вокруг его указательного пальца, у Никиты перехватывает дыхание сильнее, чем перехватывало его когда-либо в кабинете отца или на переговорах с самыми серьёзными партнёрами. Он стоит так ещё долго, покачивая уснувшего сына, глядя в окно на тёмный сад, и думает о том, что в этот момент он держит в руках нечто более ценное, чем любое наследство, — и не боится этой ответственности так, как боялся бы её его собственный отец.

Аркадий Львович заходит в детскую впервые через две недели после родов — поздним вечером, когда думает, что все уже спят, не подозревая, что Никита как раз укачивает раскапризничавшегося Матвея у окна. Останавливается в дверях, глядя на кроватку с явной неуверенностью, будто не знает, имеет ли право подойти ближе, хотя формально находится в собственном доме.

— Можно? — спрашивает он тихо, и Никита впервые слышит в голосе отца что-то похожее на робость.

— Конечно, — Никита кивает, отступая чуть в сторону, чтобы отец мог подойти к кроватке. Аркадий Львович подходит медленно, наклоняется над спящим внуком — и Никита, стоя рядом, видит, как каменное, всегда собранное лицо отца вдруг смягчается почти до неузнаваемости. Он осторожно, одним пальцем, касается крошечной ладошки Матвея, и когда та рефлекторно сжимается вокруг этого пальца, что-то в глазах Аркадия Львовича блестит подозрительно похоже на слёзы, которые он тут же, впрочем, старательно скрывает за тихим откашливанием.

— Здравствуй, — шепчет он младенцу, и в этом простом слове звучит нежность, какой Никита не слышал от отца ни разу за все двадцать пять лет собственной жизни. — Я твой дедушка. Приятно познакомиться.