Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 45 – Елена Львова

Я давлю смешок и вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь. Широко, по-дурацки, во весь рот.

Даю по газам и выруливаю на другую улицу, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида. Сосредотачиваюсь на дороге.

Дорога домой — двадцать минут тишины, и это опасная штука. Потому что в тишине мысли начинают расползаться, как талый снег под весенним солнцем, и остановить их невозможно. Они текут, просачиваются, заливают все вокруг.

Я думаю о том, как он сегодня смотрел на Чысхаана. Как замер, забыв про свой телефон, про свою московскую крутизну, про все. Как стоял, задрав голову, и глаза у него были совсем детские — распахнутые, удивленные, живые.

Я помню это ощущение. Когда помогала ему встать и задержала его руку в своей на секунду дольше, чем нужно. Когда поправляла его дурацкую шапку и коснулась пальцами уха. Случайно?

Не уверена.

Вру. Уверена. Не случайно.

Я помню, как он смотрел на меня потом. В ледяном баре, когда мы облизывали эти дурацкие «мартышки» втроем, как три идиота, и я ловила себя на мысли, что не помню, когда в последний раз так дурачилась. В комнате с сертификатами, когда он сказал свое «спасибо, что напомнили, как это — просто быть».

И сейчас, перед тем как уйти, когда сказал «отдыхали бы больше».

Забота? Простая вежливость? Или что-то еще?

Внутри разливается что-то теплое, совершенно неуместное в машине, где за бортом минус тридцать. Щекотное. Как будто бабочки, только северные, мохнатые, с толстыми шубками и валенками, копошатся где-то в районе солнечного сплетения. Топчутся, ерзают, мешают сосредоточиться.

Я морщусь и давлю это чувство педалью газа в пол. Руль вибрирует под пальцами.

С ума сошла? Совсем?

Наталья, ау. Ты серьезно? Москвич, который через несколько дней улетит обратно к своим советам директоров и пресс-релизам. К своим роботам и программам. Останется от него только запах дорогого парфюма в машине и дурацкий сертификат, который он, наверное, выбросит по прилету.

Я представляю его в Москве. Офис с панорамными окнами на весь этаж. Дорогой костюм, который сидит как влитой. Чашка кофе на вынос из кофейни, где бариста помнят всех постоянных клиентов по именам. Бесконечные звонки, встречи, графики, дедлайны. Метро, пробки, рестораны, где подают еду маленькими порциями на больших тарелках.

И рядом с этой картинкой сегодняшний Марк. В съехавшей набок шапке, счастливый, заснеженный, с ледяной «мартышкой» в руке и глазами, полными восторга.

Две разные вселенные.

И моя вселенная — здесь. В этом морозе, который для него испытание, а для меня — просто погода. В этом снегу, который ему кажется бесконечным и враждебным. На этой земле, где люди не притворяются, потому что притворяться здесь бесполезно — мороз быстро снимает все маски.

Я сжимаю руль крепче. Пальцы в перчатках ноют от напряжения.

В голову лезет воспоминание, которое я гоню от себя уже три года. Но сегодня оно особенно настырное. Пробивает все защиты, как ледокол сквозь тонкий лед.

Мой Сергей.

Три года назад. Верхоянск.

Обрушение шурфа.

Так это записали в отчетах. Сухо. Технически. Почти безлично. Будто не человек там остался навсегда, а просто произошел несчастный случай на производстве.

На самом деле все было иначе.

Я помню тот день по минутам. Помню, как Сергей утром пил кофе на кухне и говорил, что крепь нужно усиливать. Что грунт ведет себя странно — мерзлота, она же живая, она дышит, двигается, предупреждает, если ее не слышат. Что спешка — плохой советчик, когда работаешь с вечномерзлыми породами.