Книга 1812, страница 10 – Андрей Булычев

— Значит, палаши везут, — произнёс задумчиво Тимофей. — А сабли что же, сдавать?

— Ну да, придётся, — подтвердил Филат. — И нам с ними морока, потом поштучно в бумагу всё вписывать, сколько исправно, сколько с износом сильным, и только опосля отсылать в арсенал.

— А если какие из них совсем неисправны? — поинтересовался Тимофей.

— Тогда через полковую канцелярию с драгуна жалованье удерживать и опять же какое есть и что осталось — отсылать, — пояснил мастер. — Главное, чтобы в штуках всё сходилось: эфес, лезвие, ножны, крепёж. О прошлом годе с троих удержали, правда, за палаши, и аж по три рубля. Да вы не волнуйтесь, если у кого из ваших казённая сабелька подызломалась, за неё от силы пару рублей только вычтут.

— Значит, по два рубля, и главное, чтобы в штуках всё сходилось, — повторил задумчиво подпоручик. — Поня-ятно, ладно, чуть позже подойду я к тебе, Филат Наумович, насчёт сабель, есть у меня кое-какой разговор. А пока ты ружьё хорошо сделай, будь любезен.

— Да сде-елаю, ваше благородие, чего уж, — сказал, кивнув, тот, как видно уже прикидывая предстоящую работу. — Как себе слажу, даже не сумлевайтесь.

В марте все дороги в полях закрылись от непролазной грязи, городские улицы, напротив, начали подсыхать. Строевые экзерциции и войсковое учение проводили теперь в основном на площадях. Выезды за пределы Ясс ограничили. За месяц новички влились в строй, начали ходить в караулы и артельными готовщиками. Серьёзные боевые действия за Дунаем в это время года не велись. Обе противоборствующие стороны довольствовались только лишь дозорными разъездами, изредка вступая в перестрелку.

Меж тем до молдавских Ясс долетели тревожные слухи. Графу Каменскому стало совсем худо, и исполнять обязанности главнокомандующего армией он более не сможет. Саму же армию, ведущую войну с турками, государь император решил сильно сократить и, оставив у Дуная, пять дивизий, четыре отослал на север за Днестр для прикрытия южного направления против сблизившихся с Наполеоном австрийцев.

— Как же это можно, господа, меньшими силами победу в войне добыть?! — горячились, обсуждая новости, офицеры. — Когда и полной-то армией за пять лет не разгромили турок! Какой уж там переход за Балканы, тут по линии Дуная бы удержаться и к Пруту неприятеля не допустить!

— А с кем воевать-то? С Ланжероном?! — вторили им товарищи. — Хорош командующий: французам, цесарцам, английским мятежникам за океаном служил, а ещё и, говорят, пьесы пописывал^[2]. Повоюешь с таким. Нет, тут нужен наш генерал, чтобы его войска знали и шли за ним.

— Хорошо, Тимо, — прошептала, приподняв голову с груди Тимофея, Драгана. — Тебя любить, всегда любить. Не уходить.

— Не уйду, никуда я не уйду, — прошептал тот, откинувшись в изнеможении на подушку. — Как же я от такой красивой и горячей женщины уйду, сладкая ты моя. И мне с тобой так хорошо, так хорошо… — Тяжёлые веки опустились, и, глубоко вздохнув, он мерно засопел.

— Тимо, драга^[3] Тимо, — прошептала, прижимаясь к нему, Драгана.

Где-то за занавеской похрапывал Степанович, бормотали во сне на печи дети, а издали донёсся крик первого, раннего петуха.

— Ваше благородие, всё почищено и приведено в полный порядок, — доложился вставшему утром подпоручику Клушин. — В сапоги, небось, и небо будет видно, ежели приглядеться. Словно зеркало, носки блестят.