Книга Желтые цветы для Желтого Императора, страница 232 – Екатерина Звонцова

Джуни не смутилась. Ее пальцы, сжавшие было катану, – тоже чужую, слишком простую и грубую, чтоб быть личным оружием принцессы, – снова подхватили уголек и принялись рисовать на пустом куске стены. Кацуо пригляделся и увидел танцующих журавлей.

— Не знаю человека у него на руках. И все еще не уверена, можно ли ему доверять.

— И я не знаю. – Мэзеки, сейчас не в обличье принца, бесшумно поднялся из-за спины наместника. В его руке тоже блеснул меч. – Никому нельзя…

— Дети, – одно ледяное слово Юкино, так и не переставшей причесываться, и они замерли. – Прекратите. – Лед растаял, в улыбке блеснули зубы. – Добро пожаловать, милый Кацуо и…

Кацуо поклонился ей и медленно прошел вперед. Несколько прятавшихся в глубине пещеры служанок, поняв, что угрозы нет, подскочили с дорожным мешком, принялись суетливо выуживать оттуда покрывала, загремели какой-то утварью, но Юкино остановила их одним плавным жестом узких, обветренных на морозе пальцев.

— Не нужно. Я сама. Кацуо, – когда он приблизился, она пристально посмотрела ему в глаза и вернула поклон, – я рада тебе. Спасибо. Откровенно говоря, я никогда не верила до конца, что ты предатель, примкнувший к…

— Юки, мы больше не знаем, что такое предательство, – с неожиданной резкостью произнес наместник, и в пещере словно похолодало.

Юкино не возразила: поджала губы, встала и забрала у служанок мешок.

Вскоре Кацуо опустил на покрывало Хараду, но сам садиться не стал. Ходил по пещере, пытаясь размять плечи, шею, занемевшую спину. Не говорил. Все Ямадзаки уже сказали ему по несколько фраз, а он так и не ответил ни на одну. Они следили за ним в немом ожидании: Юкино и Никисиру – тепло, их дочь и косё – скорее настороженно. Два маленьких… не очень маленьких звереныша, готовых кинуться. Не сдержаннее Асагао. А может, такими их – в отличие от родителей, словно готовых уже плыть по течению, – сделала постоянная угроза.

Кацуо, в общем, и не знал, о чем, зачем с ними говорить. Эта семья так и не стала своей, как бы Сати ни пыталась затянуть его в круг. И сейчас, когда у него не осталось никого, это ощущение – возвращения к своим, пусть призрачной, но безопасности – так и не пришло. Свои погибли. Теперь все. И задача осталась одна – просто защитить живых. Закончить наконец то, чего он вообще не должен был допускать, раз пошел в кандзё, закончить и исправить, закончить и…

— Кацуо, – мягко окликнул Никисиру. – Ты ранен?

Ни баку-тай, ни даже Юшидзу не удалось серьезно задеть его клинками, только до сих пор немного горели глаза и ныли мышцы. Кацуо покачал головой.

— Значит, ты устал. – Интонация изменилась, стала требовательной. – Сядь. И выпей чаю.

Кацуо все же опустился рядом с Харадой. Никисиру, протягивая грубую пиалу, не сводил с него глаз; в тишине слышались только скрип уголька по стене и шорох вилки, ходящей по волосам. Прислуга и Мэзеки молчали. Чай оказался обжигающим и слишком крепким.

— Знаю, это не то место, а мы не те люди, – продолжил Никисиру с досадной, но ожидаемой проницательностью. Пальцы его комкали на коленях ткань простой серой рюкоги. – Но, если я все понимаю правильно, тебе нужно отдохнуть перед тем, как завтра злоключения продолжатся. Как и всем нам. Расскажи, что произошло, и мы тоже расскажем.

Кацуо рассказал коротко, как мог. Обо всем, что делал с Братской Бойни, обо всем, что узнал в последние дни. На середине разговора тихо вернулся Ру, сел у костра, и Джуни, тут же забыв о рисовании, принялась предлагать чай ему. Кацуо отметил это: ее радость, румянец, внимательный взгляд – краем рассудка; куда больше его беспокоило, как поведет себя наместник, услышав то, что – помимо печальной новости о пленении Асагао – сообщать сложнее всего.