Книга Желтые цветы для Желтого Императора, страница 83 – Екатерина Звонцова

— Нужно уходить. – Окида Сэки сказала это совсем тихо.

Кацуо думал о том же, вот только больше это вариантом не было. Мибу его уже заметили. С тремя из восьмерых он учился, с пятью – служил. Они ничего не оставят так. Все испортят.

Близнецы сражались спина к спине: она – своими трезубцами, он – этим нелепым плодом порочной связи детской лопатки и ската. Правда, Сэки совсем зажали в угол, и преодолеть длину катан – а у Кима все сражались катанами – они не могли. Рядом с Кацуо свистнул воздух и приземлилась юркая фигура: Ру прикончил еще одного мибу и теперь, шумно выдыхая, смахивал кровь с лица. Кацуо мельком глянул в его глаза – сегодня уже блеклые, ближе к зимней льдистости, как и концы волос, ставшие из алых сероватыми.

А еще глаза Ру были безумными. Кацуо начинал понимать, куда ушло – точнее, как теперь выплескивалось – его волшебство. Оставалось надеяться, что Ру его более-менее удерживает.

— Заруби их, – велел он. – В столице не должны сейчас узнать, кто убил их тайи.

Все равно расправу над гражданским судном они учинили вместе. Значит, пойдут за Кимом.

Ру странно тряхнул головой, но промолчал и бросился к близнецам. Кацуо развернулся и помчался на противоположный борт, откуда все еще звучали крики, шум и злобный лай. Там он нашел Рибасу – мертвого; катану вогнали ему в живот, пригвоздив тело к стене жилого отсека. Убийцу, видимо, настигли здесь же: он лежал со свернутой – скорее всего, цепью – шеей. Мэзеки катался по палубе с очередной псиной, пытаясь зажать ей челюсть. Оружия он все же лишился, поэтому только дергался и извивался, освободиться не мог. Псина рычала, раздирая когтями одежду на его груди. Кацуо подскочил и занес катану. Пес среагировал быстрее, чем можно было надеяться: перепрыгнул, опрокинул, и тут же из жилого отсека выскочили еще двое – с окровавленными пастями. Здесь Мэзеки, успевший подобрать оружие, помог: цепь, свистнув, стянула глотки обоим. Сил и веса в них было больше, и, когда псы слаженно, с хриплым воем отпрянули, Мэзеки упал. Его потащило вперед.

— Вижу, зверослова ты не обезвредил, – просипел Кацуо.

Теперь он пытался удержать собачью морду подальше от своей глотки, а другую руку, прижатую к палубе мощной лапой, освободить, чтобы иначе перехватить катану.

— Зверослов… – начал Мэзеки, пытаясь справиться с цепью. Наконец он перегруппировался на колени, намотал звенья сразу на оба кулака и затянул сильнее. Одна собака упала. Мэзеки бегло оглянулся, и Кацуо увидел посеревшее от страха лицо. – Кацуо, зверослов…

Закончить он не успел. Под палубой прогремел первый взрыв.

Зверослов Кима оказался умным: спустился в трюм и подорвал паровой котел. Кацуо догадался об этом, еще когда доски под ним вдруг пришли в движение, разверзлись и горячая волна швырнула его в ледяную воду. А окончательно он утвердился в мысли, только уже уйдя в вихре пузырей ко дну и заметив, что гребное колесо не двигается. Это было последнее, что он увидел, прежде чем осознал: нужно зажмуриться и как можно плотнее сжать губы.

А потом ему запела Река.

Она пела на два голоса – матери и отца. Так же как они сами пели в детстве Кацуо, когда заходили посидеть с ним перед сном.

Река не понимала, нравится ли ей Кацуо, – он это чувствовал. Поэтому, вместо того чтобы сразу задушить и проглотить, как мадзи с отрубленной рукой, она ощупывала его со всех сторон, лениво дергала за одежду, играла волосами – а больше никак себя не проявляла. Лишь пела, все настойчивее, неумолимее. К родительским голосам прибавился голос Акиро, низкий, но чистый, и тихий звон – худые пальцы брата задумчиво перебирали стеклянные сосуды и металлические ножички, мраморные ступки и керамические миски, вторя крепким пальцам отца, испещренным порезами, ожогами и другими следами многолетней работы. Снова звон – пальцы матери схватили иглу, окунули в кипяток и обеззараживающий отвар, вдели шелковую нить. Она зашивала раны лучше всех в семье. Всех, кроме…