Книга За солнцем, страница 165 – А. Кластер

В этом путешествии Анкарату не пришлось ночевать в трюме, но стальные стены каюты давили, сны приходили рваные, мутные и пустые. Он просыпался в качающейся темноте, вдыхал горячий, просоленный воздух, и чудилось: это чёрная кровь. Выбирался на палубу, запрокидывал голову к небу, слушал пустоту под кораблём. Сад-на-Взморье как будто оставил в сердце новые пазухи и ходы, и гулкое молчание моря, его глубина заполняли их, затопляли, не оставляли места для вдоха, для звука собственного сердца. Когда от звучания этой пустоты голова начинала кружиться, Анкарат доставал меч и принимался тренироваться – до тех пор, пока скорость движений и жар в мышцах не заглушали всё. Чаще всего кто-нибудь из Отряда поднимался на палубу, и корабль ненадолго превращался в один из залов Вершины. Его борта, мачты, живая руда, спящие орудия и каждый удар – всё обращалось огнём и солнцем, молчание моря отступало.

Эти тренировки притягивали и воинов Сада, но достать перекованное оружие они не решались. Решился только Ритаим. В последнюю ночь пути Анкарат поднялся на палубу и увидел, что тот ждёт его. Искры живой цепи вспыхивали в чёрной пустоте белыми звёздами. Ритаим смотрел так угрюмо – не понять, пришёл тренироваться или сразиться всерьёз. Анкарат решил: неважно. Они бились, пока небо не посветлело. Над горизонтом поднималась громада Ступеней, вспыхнул далёкий отблик Вершины. Ритаим отступил, цепь свернулась у него за плечами спящей змеёй.

— Ты стал лучше, – сказал Анкарат. Ритаим не ответил. Смотрел, как приближается Город Старшего Дома. Знакомый взгляд. Так смотрят на стихию, на стену огня, от которой не убежать и не уклониться.

Они уходили в первые дни Рассвета – небо над городом было чистым и новым, ветер – прохладным и свежим, улицы казались светлей, даже шаги – легче. Теперь же наступало время праздника Жатвы. Небо налилось цветом и тяжестью, воздух после сладкого воздуха Сада обжигал – сухой, пыльный, пряный. Но стоило коснуться земли, стоило зазвучать солнцу – всё стало так правильно, так хорошо. Родная земля согревала, бег силы в её жилах откликался в сердце. Анкарат понял только теперь, как скучал, как оторван был от себя самого. И в страшных сказках, которые Имра когда-то рассказывал в убежище, ожидая Рассвета, и в историях Килча изгнание из родного города всегда считалось наказанием хуже казни – и до сих пор Анкарат не понимал, отчего так. «Отчего, отчего, – отмахивался Имра, – уходишь из города – исчезаешь, никому ты больше не нужен и сам никто». Анкарат спорил: «Чего это я никто? Я – это я, приду в другой город, стану кем захочу». Имра сердился: «Так это ты, не все такие, не порть историю, слушай». Килч объяснял сложнее: казнь отдаёт твою кровь земле, ты становишься с ней един, и земля сохранит твою суть, её жилы принесут душу обратно. Как река, понимаешь? А если умрёшь изгнанником, ты просто умрёшь, чужой край твою кровь не примет, станешь пылью в степи. И, что важней, нет одиночества хуже изгнания, чужая земля не слышит, никогда тебя не поймёт, не ответит сердцу. Изгнание – движение в тишине, в пустоте, хуже только вечно странствовать в море. С этим Анкарат не пытался спорить – море он тогда представлял плохо, но знал, что с каждым вопросом объяснения Килча станут сложней и мудрёней.