Книга Вернуть отправителю, страница 44 – Виктор Венцель

— Эй, Юлиус, ты спишь? — позвал он тихо. Юлиус не издал ни звука. Видимо, спал, и достаточно крепко, так что Клеменс решил его не будить. Он задрал рукав куртки, бросив взгляд на светящиеся стрелки часов — почти четыре утра. Обычно, в это самое время, он еще во всю спит, так что же могло потревожить его сон в этой законсервированной станции, среди бесконечного снега и льда?

Скорее всего, это был звук. Потому что свету, да и другим раздражителям взяться в бункере негде. А звук — дело простое. Опадет пласт снега, упав на крышу лаборатории, затрещит остывающее дерево в баке для сжигания мусора, распрямится пластиковая бутылка или завоет ветер, в конце концов. Равно или поздно приходится привыкнуть к обилию звуков в тишине, если хочешь спать крепко.

Правда, тогда остается вопросом, почему таким мелочам удалось его разбудить, если прежде он не обращал на них никакого внимания. Возможно, звук, который он услышал, был совсем другим, непривычным, новым.

«Новый звук? Вот это уже бред, — подумал Клеменс, вглядываясь в пропахшую дымом темноту, — Откуда здесь вообще взяться чему-то новому?»

И все же, мысль была интересной. Лаборатория включает в себя восемь отсеков, соединенных друг с другом небольшими шлюзами — переходами, чтобы в случае поломки, поврежденный участок можно было заблокировать и отключить. По факту, каждый сегмент их базы является автономным, и может существовать без другого. Аварийный протокол, запущенный на станции, заблокировал выходы в другие модули, оставив в их распоряжении только центральную часть радиосвязи, а вышедшие из строя генераторы законсервировали все выходы, кроме главного навсегда. Если только их уже не нашли, а те звуки, которые он слышал сквозь сон, были шумом спасательного вертолета. Или вездехода. И скоро весь этот ужас закончится.

Мысли метались, как птицы в комнате под потолком. Клеменс отбросил одеяло в сторону, скинул ноги с койки, сел, затаив дыхание, прислушался к тишине. Вслушивался долго и старательно, пока вся звенящая тишина не начала ему казаться средоточием шумов и звуков, а темнота перестала казаться беспросветной. Или в комнате появилось некое освещение, или Клеменс настолько привык к темноте, что улавливал даже силуэты предметов. Он отогнал от себя все другие мысли, сосредоточился на одной, самой важной, замер, стараясь вычленить шум голосов и лопастей над головой, но безрезультатно.

Спустя целую вечность, длившуюся около пяти минут, в темноте комплекса раздался первый звук. Тот самый, который разбудил его четверть часа назад. Прозвучал он коротко, тихо, почти неразличимо, зато больше, чем реально. Нервировавшее его прежде электронное пиликанье центрального компьютера — звук сигнала. Кто-то пытался выйти с ними на связь. Последний раз он слышал такое десятки дней назад, задолго до аварии. Никогда прежде Клеменс так не волновался. В отличие от всех прочих мелочей, окружавших его последние месяцы на базе, именно монофонический восьмибитный сигнал казался реальнее и грубее набатного колокола.

Клеменс не помнил, как оказался на ногах. Он не отдавал себе отчета в том, как двигался, проскальзывая через дверь шлюза в центр связи, залитый сейчас мертвенно бледным зеленым сиянием. Экран включенного монитора казался ему, привыкшему к темноте, таким ярким и слепящим, что он несколько секунд закрывал глаза рукой, стараясь привыкнуть к перемене освещения.