Книга Хроники Менталиста 4, страница 24 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Живи. Влюбляйся. Будь счастливой.

Забудь меня.

Нет, серьёзно. Забудь. Я не хочу быть тенью, которая преследует тебя всю жизнь. Не хочу, чтобы ты превратилась в одну из тех горьких женщин, которые живут прошлым и жаждой мести.

Ты заслуживаешь большего.

Если где-то существует загробная жизнь, я буду наблюдать оттуда и радоваться каждому твоему счастливому дню. А если нет… ну, тогда хотя бы эти слова останутся.

Спасибо тебе. За всё. За веру, за поддержку, за то, что была рядом, даже когда я становился невыносимым.

И прости. За то, что не смог защитить тебя лучше.

Твой, Макс'

Я отложил перо, посмотрел на исписанные страницы. Слишком много? Или слишком мало? Понятия не имею.

Сложил его втрое, запечатал в конверт и написал на нём одно слово: Кристи.

Всё. Пора завтракать, а затем двигаться навстречу своей судьбе.

Выйдя из подъезда, я сразу почувствовал, что за мной наблюдают. Не угрожающе — скорее… с ожиданием. Инстинкт, отточенный годами жизни на улицах, заставил меня оглядеться, прежде чем делать следующий шаг.

Мышонок стоял у противоположной стены дома, частично скрытый тенью от козырька подъезда. Заметив мой взгляд, он буквально выстрелил из своего укрытия, пересекая заснеженную улицу с такой скоростью, будто за ним гнались все полицейские Ржавого Порта.

— Сокол! — выдохнул он, останавливаясь передо мной и слегка подпрыгивая от нетерпения. Щёки парня горели от возбуждения или от мороза. — Ты готов? Сегодня же твой бой!

Я натянул перчатки, чувствуя, как мороз покусывает непокрытую кожу лица.

— Готов, — ответил я, и мой голос прозвучал глуше, чем я ожидал.

А действительно, готов ли я? Если честно, понятия не имею. Не спал всю ночь, в теле тяжесть, в голове туман, несмотря на чай Григория и нашатырь. Но разве у меня есть выбор? Сегодня либо я вытаскиваю Кристи и мы начинаем новую жизнь, либо…

Не думай об этом, Макс. Просто делай.

Мышонок явно хотел что-то сказать, но запнулся. Открыл рот, закрыл, затем быстро оглянулся через плечо, словно проверяя, что кто-то всё ещё там. Я проследил за его взглядом и увидел, как из-за угла соседнего дома начали появляться фигуры.

Одна. Две. Три.

Дети выходили медленно, неуверенно, будто боялись спугнуть меня. Девять фигурок разного роста — от совсем малышей лет семи до подростков постарше. Все закутаны в слои тряпья, которое в трущобах считается зимней одеждой — потрёпанные куртки с оторванными карманами, шапки с дырками, шарфы, сделанные из остатков ткани.

Они выстроились полукругом вокруг нас с Мышонком, держась на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы я видел их лица. И то, что я увидел в этих лицах, заставило что-то болезненно сжаться в груди.

Надежда.

Чистая, неподдельная, почти отчаянная надежда. Они смотрели на меня так, будто я был не просто человеком, который умеет драться. А кем-то большим. Символом. Доказательством, что улица — это не приговор на всю жизнь. Что можно вырваться из грязи наверх, если достаточно сильно захочешь.

Я стоял, глядя на них, и чувствовал тяжесть этой ответственности. Они не просто пришли пожелать удачи. Они пришли увидеть своё будущее. Убедиться, что оно существует.

Самый старший из них — парень лет тринадцати, со шрамом, рассекающим левую щёку от виска до подбородка — первым нарушил молчание. Он сделал шаг вперёд, и я увидел, как он выпрямил спину, словно готовясь к чему-то важному.