Книга Тень твоих крыльев, страница 14 – Мика Моник

Тишина.

А потом свет фонаря мигнул. Раз. Другой.

И из темноты, прямо из тени, которой вроде бы не было, вышел он.

Высокий. В чёрном костюме, который сидел на нём так, будто его шили под него одного. Длинный плащ шевелился от ветра, хотя ветер стих. А за плечами. Чёрные крылья. Не декорация, не бутафория. Настоящие. Живые. Они не шевелились, но я чувствовала, как от них исходит что-то тяжёлое, тёмное, и в то же время — странно знакомое. И рога. Витые, гладкие, как отполированное дерево.

Я моргнула. Он не исчез.

Моргнула ещё раз. Всё ещё стоял.

— Розыгрыш? — выдохнула я. — Это чей-то розыгрыш, да?

Тишина. Только ветер. И он — стоящий напротив, неподвижный, смотрящий на меня так, будто я — единственное, что он видит в этом мире.

Дальше всё было, как в тумане. Он говорил со мной, а я вроде бы и отвечала, но уже была на грани обморока. Очнулась лишь тогда, когда он задал волнующий меня вопрос.

— Ну что, Майя, — произнёс он. — Рассказывай, что у тебя стряслось.

Я открыла рот, чтобы ответить.

И тут фонарь над нами вспыхнул — ярко, до боли — и погас навсегда.

Темнота после вспышки была не страшной — она была ватной, как в комнате, где только что выключили свет, а ты ещё видишь перед глазами отпечаток лампы. Я стояла на коленях в луже и смотрела туда, где только что был он. Сердце стучало где-то в горле, а в голове вертелась одна-единственная мысль: «Так, Майя. Ты либо сошла с ума, либо… либо он настоящий».

— Ты ещё здесь? — спросила я в темноту. Голос получился сиплый.

— Здесь, — раздалось совсем близко. — Куда я денусь с перекрёстка, на который меня выдернули.

Я медленно поднялась. Джинсы промокли насквозь, с коленей текло. Я вытерла ладонь о бедро, но легче не стало.

— Я сплю?

— Нет.

Глаза привыкли к темноте, и теперь он был не тенью, а фигурой — высокой, слишком спокойной для места, где только что погас фонарь.

— Тогда, — я вдохнула поглубже, — у меня к тебе длинный список.

Он приподнял бровь.

— Список?

— Ты же сам спросил, что у меня стряслось, — я шагнула к нему, потому что если уж стоять лицом к лицу с существом из темноты, то не с колен же. — Стряслось всё. Абсолютно всё. И если ты правда можешь помочь, то я сейчас выложу. А если нет — то вали обратно в свою тень, у меня вечеринка горит.

Он смотрел на меня секунду. Потом другую. И вдруг запрокинул голову и рассмеялся — коротко, хрипловато, без злости.

— Ну ты даёшь, — сказал он. — Три века не слышал, чтобы смертная так разговаривала с падшим.

— Три века? — переспросила я. — Серьёзно?

— Более чем.

— И что, за три века тебя никто не посылал?

— Посылали, — он пожал плечами. — Но у тех не было такого огня в глазах.

Я не нашлась, что ответить. Просто смотрела на него и чувствовала, как внутри всё дрожит — от холода, от усталости, от безумной, горячей надежды, которая, оказывается, никуда не делась, а всё это время ждала повода вспыхнуть.

— Ладно, — выдохнула я. — Тогда слушай.

И выложила всё.

Стипендия. Аннулирована. Экзамен. Перенесён на завтра. Курсовая. Тема заменена, а защита — тоже завтра. Деньги, которые папа давал наличными, — пропали. Таисия, дочь директора, с её фарфоровой улыбкой и талантом оказываться рядом с моими проблемами. Комната на чердаке, девяносто девятая, с латынью на подоконнике. Мама, которая не берёт трубку.