Книга Стерва для ботана, страница 42 – Юлианна Клермон

Хорошо, что мы уже подъезжаем.

Договариваемся с дядей Серёжей на завтра, что он подберёт меня в пять на той же остановке, где и сегодня.

Прощаюсь, выхожу из машины.

Совершенно нет настроения идти в эту квартиру.

Перебарываю себя.

Захожу в тёмный подъезд. По скрипучим ступеням привычно поднимаюсь на второй этаж. И так же привычно прислушиваюсь.

За картонной дверью тишина.

Может, спит?

Только бы трезвый.

С трезвым хоть как-то можно разговаривать. Точнее, даже не разговаривать, а словесно отбиваться от оскорблений и унижений.

А вот с пьяным сладу нет.

И самое мерзкое — трезвея, он всё помнит. Всё. Но не раскаивается. Никогда.

Садист.

Моральный урод.

Ему нравится унижать людей. Вот только после того, как он стал инвалидом, его грушей для битья стали не местные алкаши и асоциальные личности, а мы с мамой.

А после того, как я уехала, — только мама. И иногда ещё такие же пропитые, как и он, дружки.

Тихонько открываю дверь. В нос сразу бьёт тяжёлый смрадный запах. Из зала доносится богатырский храп.

Всё-таки где-то достал бутылку.

Включаю свет. На полу валяются вещи вперемешку с обувью.

Свинья.

На цыпочках прохожу на кухню.

Там не лучше.

Грязная посуда навалена в раковине, на столе и даже на полу. Рядом осколки горшка и рассыпанная земля.

Мамин любимый цветок.

Заворачиваю его в старую газету и кладу в сумку. Отвезу Иринке. Может, выживет.

Снова оглядываюсь. Появляется стойкое желание сбежать.

Не из страха.

Отчима я не боюсь. Всё, что мог сделать в жизни поганого, он уже сделал.

Но эта вонь и грязь в квартире просто невыносима. И уборщица из меня сейчас так себе.

Я очень устала. Хочется лечь. Просто лечь и не двигаться.

Не нужно было приезжать сегодня. Не нужно было слушать маму. Лучше бы я вернулась к Иринке. А завтра у неё выходной. Приехали бы вдвоём и всё отмыли.

Разворачиваюсь, чтобы уйти.

И… слышу стук костылей.

— А-а, явилась, — злобно прищурившись, тянет отчим, выходя из зала и надвигаясь на меня громадной пьяной тушей. — Нашлялась и приползла? Шлюха. Как и мать твоя. Тоже где-то шляется. Бросила меня одного. А в глаза-то всё «Митенька» да «Митенька». Проститутка. И дочерей вырастила проститутками.

Внутри всё вскипает. Ярость огненной лавой заполняет лёгкие. Пытаюсь вдохнуть, но рёбра пронзает острая боль.

Всё плывёт. Перед глазами расползается красная пелена. Хватаю ртом воздух, но становится только хуже.

Пячусь назад, в кухню, но через несколько шагов натыкаюсь спиной на подоконник. Отчим подходит вплотную, упирается в костыли и нависает надо мной.

— Что молчишь? Язык проглотила? Мало я тебя бил? Мало.

Отклоняюсь. Холодное стекло обжигает лопатки сквозь толстовку.

Болезненный вдох…

— Пошёл ты на хрен! — вырывается из меня. — Я тебя не боюсь! Ненавижу!

В глазах темнеет, в ушах стоит гул.

Только бы не отключиться. Тогда он просто меня добьёт.

— И это твоя благодарность?! — взрывается он. — Да ты в ногах у меня должна валяться! Я вас, нищебродов, приютил! Я тебе, тварь, половину квартиры отписал! Ты мне ноги должна целовать!

— Поцелуй себя сам! В жопу! Козлина! — хрипло смеюсь.

Он резко замахивается костылём, и я едва успеваю увернуться.

Стекло разлетается с оглушительным звоном. В кухню врывается холодный осенний ветер.

— Сука неблагодарная! — орёт он, снова замахиваясь.