Книга Бруклинские ведьмы, страница 102 – Мэдди Доусон

Я остаюсь! Я действительно собираюсь прожить тут три месяца. У меня такое чувство, какое бывает, когда оказываешься в верхней точке тобою же оплаченных американских горок, и вот-вот со свистом полетишь вниз, и надеешься лишь на то, что не запаникуешь.

Идти до дома Бликс далеко, но с метро я еще не разобралась, а для такси день слишком хорош. И вообще, что мне еще делать, как не прогуливаться? Мне хочется просто поглядеть на все: на маникюрные салоны и дома из песчаника, на безликие многоквартирные дома и рестораны… все такое большое, шумное, наполненное обычной жизнью. Некоторое время я смотрю на прохожих, пытаясь отследить тех, кто мне улыбнется, их не так-то много, ну и ладно. Мне приходит в голову, что в толпе ты просто не можешь себе позволить каждому улыбнуться и с каждым поболтать, иначе выдохнешься через два квартала.

Я вижу женщину, подметающую свою лестницу, и ее коричневые руки в рукавах домашнего цветастого платья выглядят величественно. Вижу птичье гнездо на дереве гинкго. Листок в форме сердца на тротуаре.

И все три эти картинки — как будто озвучивают слова Бликс, которая говорит: «Добро пожаловать. Теперь ты здесь».

Вся моя семья, конечно, лишается рассудка, когда я сообщаю новость о том, что останусь тут на некоторое время, но я к этому готова.

Мама называет действия Бликс гнусной манипуляцией, говорит, что та, вероятно, была сумасшедшей. Отец заявляет, что я должна вepнyтьcя домой и пусть семейный адвокат займется документами.

— Никто не может удерживать тебя против воли, — говорит он. — Уж поверь мне, я найду способ продать это здание и быть при этом дома.

— Все не так! — уверяю я, но родственники не расположены вести разговор в таком ключе.

Позвонив Натали, я пытаюсь применить другую тактику. Я начинаю с хороших новостей о том, что вот сейчас шла по Бруклину, и люди мне улыбались, и хотя тут шумно и грязно, все равно в своем роде замечательно, и полно всяких историй, и, наверно, Бликс что-то знала, когда сказала, что я должна тут остаться.

— Что?! — восклицает сестра. — Нет, ерунда какая! А как же наши планы насчет детей и совместных тусовок у бассейна? Ты говорила, что счастлива дома! Почему ты позволяешь женщине, которая, между прочим, уже умерла, вот так взять и изменить всю твою жизнь?!

— Это вовсе не изменит всю мою жизнь, — говорю я. По правде говоря, сама-то я в этом не уверена. Касаясь пальцем своего талисмана на удачу, который так и висит у меня на шее, я слушаю обличительную речь сестры, которая с каждой минутой становится все более пронзительной. Сестер вообще отличает то, что они знают всю твою неприятную подноготную.

Натали проходится по величайшим хитам моей горемычной жизни, по моей общеизвестной способности напортачить, изменить планы, вместо того чтобы им следовать. Поэтому весьма печально, но неудивительно, что у меня все идет плохо (полагаю, она имеет в виду мои брак и мою работу), раз я позволяю себе идти на поводу у чужих представлений обо мне. Почему я такая бесхребетная? За что я ратую?

Я должна думать об Амелии! О Джереми! Неужели мне и дела нет до того, что я нужна дома? Нашим родителям, например!

Я сижу и слушаю, глядя на светлую кухню, на пакеты с покупками на полу, на свою новую куртку, на мой прекрасный белый кардиган, которого не видит сестра. В кухонное окно льется солнечный свет. Комнатные растения Бликс на подоконниках все еще в полном цвету.