Книга Бруклинские ведьмы, страница 107 – Мэдди Доусон

— Я так рада, что вы зашли, — бормочу я, когда мы обе оказываемся в кухне, и Лола, сняв серую накидку с капюшоном, которая так подходит по цвету к ее глазам, вешает ее на один из кухонных стульев.

По тому, как она оглядывается по сторонам, становится ясно, что кухня принадлежит ей куда в большей степени, чем мне.

— Ах! — восклицает Лола и протягивает руки, будто хочет обнять кухню. — Ого, Бликс все еще здесь, не правда ли? Я чувствую ее присутствие во всем!

— Я сделаю чаю, — предлагаю я.

— А потом давайте займемся тыквами, хотите?

В результате именно Лола идет и достает из шкафчика чайник, наполняет его водой и ставит на дальнюю конфорку.

— Расскажите мне, как все прошло в понедельник, — просит она. — Полагаю, вам уже известны новости?

— Новости? А-а, вы о том, что я должна прожить тут три месяца?

— Да, конечно об этом. — Она внимательно смотрит на меня. — Вы удивились? Уж поверьте, не я придумала про три месяца. Я говорила Бликс, что это безумие. Что где-то в другом месте у вас есть своя жизнь. И что если вы отдаете кому-то дом, вы либо просто отдаете его, либо нет. Вы не пытаетесь навязать ему вдобавок целую жизнь. Но ее всегда было невозможно урезонить. Думаю, вы уже в курсе. — Лола открывает шкафчик, достает оттуда кривые ножи, пугающе острые с виду, и несет их к столу.

— Лола, — тихо говорю я, — вы же понимаете, что я не знала Бликс как следует? За всю жизнь я поговорила с ней, может, раза три. А потом она берет и завещает мне дом. Я не знаю, что и думать. Ноа был уверен, что дом отойдет ему и его семье, и я не могу сказать, что не согласна с ним.

Лицо Лолы темнеет, она берет нож и машет им в воздухе:

— Нет! Ни о чем таком Бликс даже слышать не хотела! Она называла Ноа неразвившимся шельмецом и, уж можете мне поверить, совсем не хотела, чтобы дом достался ему. Скажу вам: там, где она сейчас, где бы это ни было, ей известно, что вы разрешили ему тут остаться, и она, возможно, постарается сделать, чтобы вы передумали. Если есть какой-то способ дотянуться до вас из посмертия, она вполне способна его найти.

— Погодите, — лепечу я, — это все из-за того, что Ноа захотел развестись? Потому что…

— Нет. Это очень давняя история. Все родственники вели себя с ней высокомерно с тех самых пор, как умер ее отец. Он был ее защитником, — говорит Лола. — Бликс была сама любовь в чистом виде, и они не могли этого выносить. Обращались с ней ужасно неуважительно, и в конце концов ей это надоело. Она ни за что бы не оставила им свой дом!

Лола вручает мне нож:

— Справитесь? Я никогда не занималась этим без Бликс, так что сейчас больше хорохорюсь. Самое главное. Бликс говорит, что знает вас. Она необъяснимая, всегда делает то, чего меньше всего от нее ожидаешь. Я говорю ей: «Бликс, никому не пойдет на пользу, если ты будешь пытаться переделать жизнь человека без его согласия», — а она на это говорит: «На то есть свои причины». У меня такое чувство, что все тридцать с чем-то там лет нашего знакомства — это один сплошной спор. В промежутке между удовольствиями, конечно.

— Вы в курсе, что постоянно говорите о Бликс в настоящем времени? — спрашиваю я.

— Это потому, что она сейчас тут, с нами. Я знаю, вы тоже это чувствуете.

Я надрезаю одну из тыкв, отделяю черешок и кладу на стол. Я не занималась этим с тех пор, как была ребенком, но тогда резьба по тыквам мне нравилась. Мама всегда велела вырезать треугольные глаза и рты, но мне больше по душе были спирали и завитушки.