Онлайн книга «Взломщик устриц»
|
Я иду по улице. Там сначала рекламный щит, а потом телефон-автомат. Садовник, которого я часто вижу, пропалывает клубнику. Он поднимает голову. Может ли он представить, что видит меня в последний раз? На секунду мне хочется попрощаться с ним, но в голове мысли только об этом чертовом телефоне-автомате, дверь открыта, заходи не хочу. У меня есть однофранковая монетка. Я тереблю ее в кармане, потом вытаскиваю, чтобы убедиться, что она и правда однофранковая. Я еще раз смотрю на номер и не знаю, как поступить. Я боюсь услышать ее голос, боюсь его не узнать. Уже больше десяти лет прошло, как она ушла. Ни слова мне не сказав. Десять беспросветных лет. Позвонить ей — значит постучаться в дверь к незнакомому человеку, что подтирал мне задницу, одевал, кормил и обнимал, а потом исчез. И тут у меня проснулась совесть. Я иду назад. Там, под рекламным щитом, садовник снова разгибается и наблюдает за мной. Неужели я так странно себя веду? Я снимаю трубку, она пахнет затхлостью и табаком. Я глубоко дышу, но пальцы не слушаются, когда я пытаюсь набрать номер. Я вешаю трубку. Провожу пальцем по сердцу, которое кто-то нацарапал на металлической панели телефона-автомата. Снова снимаю трубку, но мое собственное сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Монетка вываливается из автомата. Я смотрю на нее, держу на ладони. С судьбой не шутят. Мектуб. Орел — звоню, решка — нет. Я высоко подбрасываю монетку. Она падает на землю. Решка. Мне этого мало. Пусть произойдет чудо. Подбрасываю еще раз. Орел. Один-один. В третий раз я трясу монетку в кулаке, как игральные кости. Решка. Мектуб — сегодня я ей не звоню. В воскресенье мы обедаем с Марией и Габи, празднуем получение аттестата. Я сижу в машине, держу на коленях куст клубники и кокотницу с кок-о-вен[81]. Я второй раз в жизни вижу тебя в белой рубашке, первый раз ты так оделся на родительское собрание в девятом классе. Мы едем по лесной дороге, и ты рассказываешь, что ростки папоротника можно есть как спаржу. Я чуть не сказал «Попробуем?» — но вовремя спохватился. Я часто боюсь говорить о планах на будущее, вдруг не сбудутся. Но в этот раз дело не в суевериях. Просто я не могу представить себе, что у нас с тобой одно будущее на двоих, ведь стряпне там, по твоему мнению, места нет. Габи и Люсьен уже потягивают аперитив. Смеются: — Ну что, не зазнался еще? Ненавижу. А Габи еще и подначивает: — Знаешь, как Бокюз говорит: «У меня целых два бака, один с холодной водой, другой с горячей»[82]. Мария обнимает меня, громко чмокает и прижимается мокрой щекой. Пришла мать Габи и Люсьена: — Поздравляю вас. Эта старушка с лицом как печеное яблочко прошла две войны и из кожи вон лезла, чтобы воспитать двух сыновей — какое еще «вас». Ужасно. Я в три глотка осушаю «Понтарлье», мне его протягивает Габи. Меня мутит. Я пью вторую бутылку. Потом третью. Никто не делает мне замечаний, я ведь герой. Я быстро пьянею, голоса начинают звучать глухо. Все время кто-то говорит: «Голова!», «Ты первый у нас с аттестатом», «Зазнаешься теперь». Мария кладет мне самые большие сморчки в сметане, которые она приготовила. Ты выбираешь для меня лучшие куски петуха. В мой стакан все время подливают. Габи открыл бутылку романе-конти[83] моего года рождения, которую достал через своих бывших сослуживцев. Среди общего шума я постоянно ищу его глазами. Он об этом знает и подмигивает, как будто хочет сказать: «Ну что, парень, ты у нас вундеркинд? Только дурака не валяй, сделай, как договорились». |