Книга Поцелуй Снегурушки, страница 108 – Мария Тиамат

Губы Аксиньи задрожали.

— А если… если уже поздно?

— Поздно?

Как в тумане, непослушными руками Аксинья развязала платок. Призрачное сияние месяца выхватило красивое девичье лицо, обрамленное косами, высокий лоб и прорезавшие его уже на мизинец рожки. В неверном свете ведунья казалась мертвенно-бледной. Желтым, как у совы, сверкнули глаза. Старик отшатнулся.

— Ты знаешь, что со мной? Помоги мне, помоги! – жалобно проскулила Аксинья.

Съежившись, она больше всего напоминала побитую собаку, которая стащила со стола кусок мяса. Отвращение сказителя не оставило надежды на хороший исход.

— Что с тобой?! – в гневе прошептал старик. – Да ты проклята! Чур меня, чур! Не приближайся, Скверна!

— Нет! Я лишь хотела всем помочь! Я не делала ничего плохого! – уже со слезами на глазах воскликнула Аксинья.

Слова гусляра обожгли ее, как пощечина. И тут же взыграло все то, что, казалось, ее душа давным-давно похоронила: терпкая несправедливость побоев, озлобленность на Милицу, собственная отвратительная беспомощность и твердое решение, что больше с ней никто не посмеет так обращаться. Аксинья потянулась к старику, но тот отступил к обрыву. И в ушах эхом вновь отдалось: «Проклята! Проклята! Проклята!» А значит, не будет ни семьи, ни свадебных гуляний по полю, ни детей, ни чинной старости в окружении золовок и сыновей… Ничего, что положено человеку!

— Ты связалась с иной силой, обладать которой людям не должно, – отрезал сказитель, указав на нее перстом. – Теперь ты лишь сосуд, вместилище ее, и будет она владеть тобой, не ты ей!

— Ты лжешь!! – в отчаянии и ненависти закричала Аксинья.

Она не могла вынести эту боль, которая в кровь раздирала душу… Небо зарокотало, и огненная вспышка, ломаной, кривой линией озарив реку и деревья, ударила в гусляра. Без единого звука тот откинулся назад и рухнул с обрыва.

Ведунья в оцепенении замерла, боясь дышать. В шелесте и невнятном бормотании ночи она настороженно прислушивалась, точно забравшаяся в курятник лисица, не бежит ли кто из деревенских к берегу. Но мир был сонным и безмятежным, как младенец. Ему никогда не было дела до Аксиньи: то ли презирал он ее, то ли не желал замечать. Она вновь оказалась одна, наедине со своим преступлением.

Аксинья сбежала вниз. До подножия берега было недалеко, но это в любом случае не помогло бы несчастному: своим ночным зрением ведунья различала, как дымится одежда, а в нос бил запах горелой плоти. Старик погиб мгновенно.

«И это к лучшему, иначе убили бы меня», – лихорадочно подумала Аксинья. Все действия приходили на ум сами собой: скинув лапти и высоко подвязав юбку, она схватила труп за плечи. Тот оказался непомерно тяжелым. Оскалившись от натуги и утопая ступнями в илистом песке, Аксинья потащила его в реку. Несколько шагов в студеной воде, от которой заломило щиколотки, по склизким от водорослей камням – и волны с шелестом подхватили добычу, увлекая в центр реки. Оскальзываясь, Аксинья выбралась на берег и обернулась: серое лицо сказителя с закатившимися белками и чуть приоткрытым ртом покачивалось на антрацитово-черной поверхности среди таких же серых бликов.

Аксинья вскинула руки: для безмозглой речной живности песни не требовалось, ей было достаточно направленной на нее воли… Темная поверхность вспучилась, поглощая жертву на глазах у ведуньи. Виски кольнуло, и по лбу побежали влажные струйки: это рога, раня кожу, отнимали себе все больше пространства.