Книга Поцелуй Снегурушки, страница 11 – Мария Тиамат

— Ну, простите, честные люди. Винюсь, неправ! – Окончательно пристыженный кузнец махнул рукой и досадливо сплюнул. – Зубы эта знахарка мне заговорила, будь она неладна.

— Что ж, на том и порешим, – кивнул староста. – Могилу копать сейчас невозможно, устроим погребальный костер. Собирайте дрова!

Возвращаясь в избу мастера вместе с вдовой, Иван сумрачно переживал горе утраты. Предстоящих трудностей оттого, что многие дела резчика в деревне теперь лягут на его плечи, он не боялся. Жизнь никогда не была легкой, наоборот, она ежедневно требовала от человека стойкости духа. Однако Иван впервые испытал чувство осиротелости: за минувшие годы Клим стал ему не только наставником, но и старшим другом, заняв место Агафьи. Заиндевевшее лицо мертвеца все еще стояло перед глазами, а вместе с ним проступала из темноты ухмылка пришелицы. Темные провалы глазниц, в которых горел злой огонь, неотрывно следили за ним, упиваясь первой кровью… Иван вздрогнул, затряс головой. Откуда этот морок? Не слишком ли у него разыгралось воображение?

Односельчане порой посмеивались над этим недостатком Ивана: ум у него был слишком прыткий и, точно от тесноты в собственном черепе, все небылицы выдумывал. Бывает, пособляет братьям на охоте, глухаря приманивая, а сам мыслями в облаках витает. А потом, вернувшись, вдруг рассказывает, как подкрался и схватил птицу за лапы, а глухарь с перепугу и полетел. А Иван-то держится, все выше, выше поднимается – и видит, что земля уж размером с блюдечко, и носит его по морям-океанам, из которых разные гады головы высовывают и зубы скалят. Чешуя у них изумрудная, когти серебряные, а глаза горят, что янтарь. Летит дальше – и видит, как царевичи живут в белокаменных хоромах, как змеелюды строят причудливые хижины на морских побережьях, как призрачные девы играют на дудочках резвые песни… как красен и необъятен мир! Еще выше взлетает глухарь со своей ношей и вдруг – бац! – о звезды разбивается и падает. Но Иван, не будь дурак, успевает выщипать у него перья и, помахивая ими, спланировать вниз, в родную деревню.

Мать только руками всплескивала: толку-то от такого таланта – чепуху молоть! А отец хмурился и велел заниматься делами. В кого Иван такой уродился – никто не мог уразуметь. В детстве его даже как-то раз подняли на смех за «вранье».

— Так уж и видел ты наших царевичей, – фыркнул Кузьма, живший от него через три дома. – А чем их потчуют, скажи-ка?

— Известно чем! – не растерялся Иван. – Царевичи наши – богатыри. Поросенка принесут, они целого проглотят и еще требуют. Яблоки моченые им бочками таскают, а медовухи выпивают столько, что вся дружина могла бы захмелеть.

— Врешь, как пьяница перед женой, – насмешливо бросил Кузьма. – Глухарь никогда не поднимет человека и не долетит до звезд. Правды в твоих россказнях столько же, сколько и в том, что сам ты царевич!

Но Иван тогда не обиделся. Только запустил в Кузьму крепким снежком; снаряд угодил верно в ухо, заставив врага вскрикнуть и пошатнуться. Завязалась перестрелка, к которой с азартом присоединились и остальные мальчишки. В этот день Ивану напихали за шиворот столько снега, что он стал похож на снеговика. На седмицу под оханья матери слег он с жаром, но с тех пор больше никто открыто не насмехался над его выдумками, уважая за смелый нрав. А затем, перестав ходить к знахарке и слушать ее сказки, Иван решил податься в ученики к Климу. Ему нравилось изучать витиеватую резьбу, рассказывать через рисунки истории. Отец наконец-то одобрил устремления юноши: охотников в семье хватало, а умелый резчик и правда лишним не будет.