Книга Поцелуй Снегурушки, страница 13 – Мария Тиамат

Четырнадцатилетняя Марьянка весело захлопала в ладоши: она всегда радовалась успехам Ивана. Терентий и Никифор выслушали новость спокойно, склонив головы в знак почтения к воле отца. С Иваном они были не особо близки – уж слишком непохожие характеры, – но жили всегда дружно. Вторую половину дня семья провела в спокойствии: мужчины починяли сбрую и обновляли домашнюю утварь, Марьянка пряла, мать вышивала рубахи.

Иван работал над не законченной Климом шкатулкой, которую забрал у Офимьи. Возникшая преемственность между мертвым и живым, неумолимый бег времени, чью власть над человеком Иван впервые ощутил в полной мере, возвращали его мыслями к предстоящей семейной жизни. С новым трепетным чувством Иван обводил взглядом украшенную рушниками комнату, по которой ползал еще младенцем.

Избу умелого охотника выдавали прибитые к стенам в качестве украшения заячьи и беличьи хвосты, меховые подстилки на лавках; в сенях ветвились прибитые к бревнам лосиные рога, на которые вешали верхнюю одежду. Сколько нежных чувств было связано у Ивана с каждым уголком дома! Он помнил, как в детстве, разбуженный криком петуха, мог еще понежиться в тепле на полатях под ласковое воркование матери, а затем, вдруг опомнившись, мчался на реку к рыбакам, и восторг от хлещущих по икрам трав наполнял каждую жилку, а над долом клубился жемчужный, пронизанный солнцем туман. Как впервые во дворе, после многих проб и ошибок, с гордостью вырубил из чурбачка свое собственное топорище, заняв у старшего брата топор. Как однажды на спор тайком снял со стены отцовский лук, попытался натянуть тетиву – ух потом влетело! А теперь уже и его собственный лук, гладкий и изящный, точно шея коня, красуется над лавкой.

Теперь все эти воспоминания, не теряя очарования, будто отдалялись от Ивана. И детство, и отрочество закончились, пришла пора возмужать. Его ждали как новые обязанности, уклад и труд, так и новые поводы для радости. В смутных, тревожных мыслях провел он весь вечер.

Когда пришла пора готовить ужин, спохватились, что в кладовой закончилась мука, а новый мешок нужно было принести из амбара.

— Не гоняй Марьянку в стужу, – сказал Иван матери. – Я сам схожу.

Путь к амбару лежал через задний двор, а дальше, за калиткой – по протоптанной тропке к огородам и темнеющим за ними хозяйственным постройкам. Среди сараев и клетей ветер задувал не так сильно, да и с темнотой непогода будто бы присмирела. Снег теперь падал плотным бесшумным полотном. Рассыпчатый, как просеянная мука, он искрился на скатах крыш, но Иван знал, что стоит взять его в руки – и тот обожжет подобно раскаленному железу, протечет сквозь пальцы бесцветной водицей. Обманчивая, смертельно опасная красота. Ведь вместе со снегом приходит зима – самое лютое, страшное время года, когда голодные звери свирепеют, а прожить можно только за счет собранных летом запасов.

Таинственное небо оставалось набухшим, грязновато-сизым, в голове Ивана роились те мысли, что он усиленно от себя гнал: а ну как ухмылка Снегурушки ему не померещилась? Ему было стыдно за собственную суеверность, но он необъяснимым образом ощущал связь между тем странным разговором в поле и последующей смертью мастера. Еще больше тяготила невозможность поделиться с кем-либо наваждением, ведь после отповеди Пантелея это было равносильно признанию в ереси.