Книга Поцелуй Снегурушки, страница 127 – Мария Тиамат

Из-под опущенных ресниц Иван окинул взглядом избу: как он и предполагал, здесь все осталось нетронутым, навевая воспоминания. Вот приступочка, на которую он взбирался мальчишкой, чтобы дотянуться до углублений печурок, в которых сохли валенки, вот мешок с остатками зерна, вот колотушка для обрядов. Ничего не украли, не осквернили жители деревни, с уважением отнеслись к памяти своей знахарки, пусть и не принимали ее веры.

Аксинья, нахохлившись под шубой, как воробей, внимательно наблюдала за Иваном.

— Там это… в сундуках женская одежда есть, – глухо проговорил он наконец, отворачиваясь. – А я пока пойду припасов из амбара нашего принесу. Завтра надо будет отсюда как-то выбираться.

К тому времени, как он вернулся, еще больше пропахнув гарью и дымом, Аксинья уже успела наварить каши и накрывала на стол. Вещи Агафьи пришлись ей как раз, разве что были чуть длинноваты, и Иван отстраненно про себя порадовался, как ладно Аксинья в них смотрится, будто и не пришелица из глубины веков.

— Попрощался со всеми? – коротко, понимающе спросила она.

Иван кивнул, молча кидая на пол мешок со снедью, который дотащил на санях. Те жуткие часы, что он провел, заходя к каждому мертвецу в избу и устраивая погребальный костер, выжгли душу, осели на языке горькой копотью, которая, казалось, теперь всегда будет мерещиться ему наряду с запахом тлеющей плоти, и все же голод – осточертевший, неуемный – не знал стыда даже в такие минуты. Иван стянул рукавицы, тулуп, валенки и, глядя прямо перед собой, уселся за стол, потянувшись к ложке. Аксинья сама всунула ему в руку зачерствевшую краюху и кружку травяного отвара. Опустилась на табурет напротив, тоже принимаясь за дымящуюся еду, которая приятным теплом разливалась по нутру.

Ночь снаружи была безоблачная, ясная, только протяжно лопалась иногда на морозе кора деревьев далеко в бору, да беззвучной песней играло на небе северное сияние – повествуя о вечном, непостижимом и о быстротечности человеческой жизни, которая тем не менее всегда стремится обуздать это вечное. Да что с того толку?..

Сделав несколько глотков, Иван вдруг выронил ложку и закрыл лицо ладонями. Теперь, когда не для чего было крепиться, когда ярость исчерпала себя, а вместо надежд осталось пепелище, наступило самое страшное. И эти пустота, и боль, и скорбная тоска ширились, нарастали с каждой минутой, разрывая на части.

— Ваня!

Аксинья бросилась к нему через лавку, обнимая, будто желая оградить от той муки, которую испытала когда-то сама, принять ее сокрушительный удар еще раз. Он это чувствовал по тому, как сцепились у него на затылке тонкие девичьи пальцы, и усилием воли заставил себя сосредоточиться на этой новой жизни, которая горела теперь в его руках. Он поднял голову, обхватывая лицо Аксиньи, окунаясь в преданный, лихорадочно блестящий взгляд. Его свет был поистине исцеляющим.

— Как это мы с тобой уцелели в когтях Снегурушки? – прошептал он изумленно.

Сонм мертвецов, искореженная, окровавленная деревня, скрывающиеся за дверью жарко натопленной комнаты, – все это вновь резануло сознание, заставив содрогнуться.

— Я не знаю, – едва слышно выдохнула Аксинья.

— Послушай, тогда, в последнем сне…

— Т-ш-ш! – она прижала палец к его губам, и в глубине спокойных, как озеро, глаз плеснулись вина и печаль. – Забыл наш уговор? Не расспрашивать о прошлом.