Онлайн книга «Поцелуй Снегурушки»
|
Раньше всех управилась с пряжей Аксинья, чтоб скорее за чужие кросны сесть. Аккуратно разобрала по парам основу, протянула через бёрдо[47], торжественно сделала первый оборот сволока[48], гладя ладонью нити, зорко проверяя натяжение: все ли ровно, нет ли запавших? А тут и Иван явился, под руку суется, будто не видит, что в угаре она вся. — Не лезь, – бросила коротко, через плечо. Как будто обиделся, что отогнала от своего женского дела, да лишних минуточек нет даже чтоб оглянуться. Только слышит, как за спиной тетка Маланья Калачова сердито ему втолковывает: «Ты еще за косу ее подергай. Что ты, мальчишка, что ли? У ней сейчас самый особливый момент, гляди, как для тебя усердствует…» А дни молодого года-то нарастают, летят, что птицы. Закрепила ценовые палочки[49], проверила, легко ли раздвигаются нити основы – и понесся уток, как стрела, под прыткими пальцами. Стелется одна стена холста за другой, скрипит станок, двигая сочленениями своего несуразно гигантского механизма, и только девица, точно колдунья, подчиняет его своей воле, создает невиданную доселе гармонию из хаоса подвесов и тонких струн. Даже Иван, казалось, перестал дуться, наблюдая вечерами за ее сосредоточенной, рьяной работой, а когда Аксинья приблизилась, чтобы снять мерки для свадебной рубахи, и вовсе присмирел. И снова надрывается и ходит ходуном станок, а чуть ложатся все спать – Аксинья белкой в чулан под крышей и шьет, шьет, как одержимая. Глаза слипаются, и только необходимость то и дело менять лучину не позволяет поддаться манящему сну. Лишь только когда небо начинает сереть, прикорнет на пару часов – и с петухом бежит уж вниз, Маланье Калачовой с хозяйством помогать. Та все видит, качает головой, но молчит: коли старается девка, нечего осаживать. — Как ты это делаешь? Возглас, полный зависти, вырвал из забытья. Пелагея, дочка Маланьи и Егора, заглядывала ей через плечо, пожирая глазами переливающуюся, как сливочное масло, вышивку. Аксинья замерла с иголкой, с тихой улыбкой произнесла, глядя на узор из коней и цветов: — Матушка когда-то научила. Пусть родительской любви ей так и не удалось заслужить, ей было приятно, что с ней осталось материнское искусство – светлая память и возможность вспомнить родительницу добрым словом. — А занятно, – тоже оценила, перегнувшись через угол стола, Маланья. – Невеста-то у тебя какая искусница, Иван. Как купец будешь ходить, – позвала она, забрав из рук Аксиньи рубаху и показывая край вышивки всем, кто коротал вечер в избе. — Эк нарядно, – присвистнул Егор. – Золотом горит. Даже жаль, что Аксинья не наша дочка, за такое-то приданое такой бы окуп дали… Пелагея насупилась и вяло, уже без охоты уткнулась носом в свою вышивку. Было видно, что сознание чужого превосходства отбило ей радость труда. — Хочешь, я научу тебя? – улыбнулась Аксинья. – Смотри, вся наука в том, чтобы стежки… Сколько ни боролась капель с последними заморозками, а закончилась пряжа, и все холсты были сотканы. Аксинья пересчитала: простыни да утиральники, самые незамысловатые, готовы, да несколько рубах мужу и себе. От вида тоненькой, тщедушной стопочки упало сердце. Хлопнула дверь, Иван, отряхиваясь, как медведь, от весенней мороси, с довольным видом объявил с порога: — Ну что, Синья, завтра избу всем миром будем ставить. |