Книга Поцелуй Снегурушки, страница 135 – Мария Тиамат

— Так ведь и помирают, бывает, при родах-то. Тут уж как повезет. Всяко может быть.

Ну о бедах судачить – что в болоте рыбачить. Вроде успокоил ее Иван, уговорил, убаюкал своими чудны́ми прибаутками, а как только легли да задремали, так судорогой живот свело. Аксинья чуть не заорала, зубы до черноты в глазах стиснула, пот горошинами на лбу выступил – и все сгинуло. Билась в стекло заблудшая муха, маячила в туманном сумраке свитая уже загодя Иваном люлька… И снова, стоило в безмятежный сон провалиться, точно кнутом хлестнуло. И пошло, и пошло, окатывая лихорадкой. Думала до утра дотянуть – а боль-то все чаще и все сильнее. Кое-как повернувшись, затормошила мужа за плечо.

— Вань, Ваня!

— Что?..

— Кажись, началось, – дрожащим голосом выдавила Аксинья.

C него сон как ветром сдунуло. Вскочил, грива волос топорщится.

— Рано же! К листопаду, говорила…

— Ну а что я сделаю, коли наружу просится? Сам проверь…

Аксинья заставила его пощупать твердый, сжимающийся при схватках живот. Иван чертыхнулся.

— Жди, я за Маланьей Калачовой!

— Нет, постой, – ухватила в последний момент, стоная, пролепетала из последних сил: – Рожать-то в бане надобно… Иди затопи сперва. Потом уж беги.

— Ладно-ладно, только жди!

Ночи-то в вересне-месяце^[50] уже хмурые, туманные. Чтоб баню прогреть, какая б малая ни была, все равно время требуется. Давно Иван не прибегал к колдовскому огню: некогда было за суетой чары изучать, да и внимание чужое привлекать избегал, пока своим углом не обзавелся. А тут провел незримо пальцами, и мигом разлился жар. После яркого огня снаружи и того темней показалось: дегтярная чернота кругом, и месяц тоненький, прозрачный. Кое-как, на ощупь по плетням, добрался до избы Калачовых, забарабанил. Маланья, увидев Ивана, мигом все сообразила.

— Что, началось? Надобно баню сперва растопить.

— Да сделано уже.

— Ну, тащи туда, а я сейчас подойду. Дай-то Бездна, все живы останутся.

Аксинья скулила, беспомощно обхватив живот, и глотала слезы. Иван сгреб ее в охапку и вновь выскочил во влажную, студеную ночь. У него сердце готово было выпрыгнуть, стучало у самого горла, обливалось кровью. Аксинья, казалось, ничего не понимала, только выла так, как и собака не воет, и будто ножом кто надрезал и вскрывал Ивану душу. За нее бы кровью изошел, да не мог, и страшно было глядеть на странную влагу, струящуюся по бедрам жены, на ее оскаленное в зверином напряжении лицо. Как есть, внес в жаркое нутро бани, где уже гремела водой и лоханями тетка Маланья.

— Давай сюда ее, прямо на лавку. И сгинь, не мужское это дело! – И ласково уже Аксинье: – Ну-ну, моя милая, придется потрудиться. Надо помочь ему, ребеночку-то, чтобы на свет вышел. Все через это проходят, и ты сможешь.

— Я останусь! – встрял, упрямо захлопнув дверь изнутри, Иван.

Тетка Маланья хотела было рявкнуть, однако Аксинья закричала так жалобно и протяжно, что та только рукой сердито махнула.

— Ну тогда хоть сиди и не мешайся, окаянный!

Точно очнувшись, Аксинья вдруг простонала:

— Руки надо ополоснуть в отваре шалфея. Чтоб от хворей оградиться…

— Все-то она знает, – проворчала Маланья. – Сама, что ль, когда-то роды принимала?

— Принимала… – Аксинья слабо кивнула и тут же сморщилась, заплакала от боли.

— То-то! Самой трудиться – не советы давать. О ребеночке беспокойся, и без тебя скумекаю, что делать.