Книга Поцелуй Снегурушки, страница 136 – Мария Тиамат

Иван с содроганием наблюдал, как соседка методично готовит отвар, омывает им руки до локтей и приподнимает подол роженицы, а Аксинья все кричит, кричит, пока не срывается на хрип, и кажется, что сил у нее бороться с этой жуткой напастью, которая грызет ее изнутри, все меньше.

Маланья что-то шептала, поглаживала живот, уговаривала. Уж и петухи за окном пропели, и им ответил с лугов скот, а роженица все маялась, не могла вытолкнуть младенца. Наконец, когда в полдень Иван все-таки сходил в избу перехватиться чем попало и поспешно возвратился, повитуха ласково приободрила:

— Давай, родная, чуть-чуть совсем осталось.

Аксинья оскалилась, заскребла ногтями по доске и как-то резко затихла. Черты и без того бледного ее лица осунулись, заострились, глаза тронула нехорошая синева. Слабо, в беспамятстве позвала: «Мама…»

— Ну тоже мне, сама теперь мамка, – хмыкнула Маланья, перерезая пуповину, однако было видно, что она растрогана.

— Она что, померла? – в ужасе прошептал Иван, взирая на то, что осталось от его некогда цветущей жены.

— Жива, жива, угомонись. Сейчас придет в себя. Держи-ка наследничка. Уж больно рано запросился наружу пострел – выхаживать его теперь нужно особливо. Ну-ка…

Из-за широкой спины Маланьи вдруг раздался громкий, режущий уши крик. Дрожащими руками Иван принял сверток, в котором виднелось сердитое красное личико, и в растерянности уставился на младенца. Он казался махоньким и уязвимым, как мягкое, лишенное иголок тело ежа. И вот теперь эту новую, неоперившуюся жизнь надо было беречь, как берегла и взращивала ее внутри себя Аксинья. И все же Иван не мог поверить, что этот кулек как-то помещался в чреве его жены, а потом вылез наружу. Нет, она точно померла!

— Назови.

Иван вздрогнул, очнулся: мутный взгляд Аксиньи был устремлен на сына.

— Дай ему имя, – вновь потребовала Аксинья, точно от этого зависело, сколько вздохов проживет их недоношенный младенец.

Иван посмотрел на нахмуренные брови, на большой раскрывающийся рот…

— Федор, – решил он, придвигаясь с сыном к жене.

— Значит, Федяшка. – Глаза Аксиньи заблестели, она восторженно, неотрывно уставилась на младенца, точно не замечая его криков.

— Давай-ка к груди приложи… – Маланья забрала ребенка, показывая, что делать.

Иван изможденно опустился на лавку, уронив на ладони голову. Напряжение спадало, растекаясь по жилам предательской слабостью. Он испытал прежнюю беспомощность, как во время битвы с Мораной. То страшное, уничтожающее чувство, с которым надеялся уж больше никогда не встречаться. Гласит народная мудрость, что долг мужчины – находиться на острие опасности, но, воистину, у женщин свои танцы со смертью…

— Ничего, крепкая она, еще не одного родит, – походя бросила Маланья.

Иван сглотнул, поежившись. Вновь блуждать по тонкой ниточке между жизнью и небытием? И все-таки… Он посмотрел на жену, устало любующуюся сыном, и внутри всколыхнулось нечто горячее, обдающее трепетным умилением. Странно было сознавать, что каким-то образом в этом крошечном тельце есть и частичка его, Ивана, плоти. Их с Аксиньей. Настоящее волшебство.

Остаток муторного дня спалось неважно: Иван бережно перенес жену на печь, но младенец то и дело хныкал, и Аксинья подсовывала ему грудь, давая слизывать густые капли молозива. Только когда замычали, возвращаясь с лугов, коровы, она, осовелая, вместе с малышом провалилась в какую-то глубокую пропасть, а очнулась уже поздно. В воздухе витали ароматы вкусной еды, изба была теплая, незастуженная, внизу шаркали знакомые шаги.