Книга Поцелуй Снегурушки, страница 19 – Мария Тиамат

Голос дрожал и обрывался, точно пришелица готова была вот-вот расплакаться. Неподдельное горе занозило душу, манило мрачной, трогательной тайной. Иван сделал нетвердый шаг, и Снегурушка медленно обернулась. Пахнуло могильной сыростью. Иван отшатнулся: губы пришелицы, кроваво-алые, хищно кривились, и из-под них вырастали острые клыки, а вместо глаз зияли темные провалы черепа.

Ужасом захолонуло Ивана, но крик из горла не шел, замороженный стужею. Не послушались и ноги, хоть он рвался в избу растолкать братьев, пока Снегурушка плыла ему навстречу, точно призрак, раскинув руки для объятий. И хоть она была слепа и даже будто бы не совсем жива, Иван не сомневался, что направляется она именно к нему. А песня все лилась неведомо откуда, и пронзительный голос все так же жаловался на затаенное горе, прося утешения:

Все ближе и ближе подплывала прекрасная дева с жуткой маской вместо лица; вот уж широко раскрылся ее прелестный малиновый рот, обнажая звериные клыки… Иван наконец закричал и со стоном проснулся.

Стоило ему прийти в себя, как явь наполнили пронзительные вопли и причитания.

— Задрали, задрали! Окаянные, когда перебьем их всех?! – раздавался с улицы горестный женский плач.

Отец и братья уже запахивали тулупы, Марьянка испуганно всхлипывала на печи, мать хлопотала, готовя на скорую руку завтрак.

— Тебя, соня, и на пожар не добудишься, – бросил Никифор. – Поднимайся скорее, похоже, волки чью-то скотину заели.

Быстро схватив из рук взволнованной матери краюху хлеба и ломоть солонины, Иван поспешил следом. Вялое и бледное, как мертвец, солнце с трудом пробивалось сквозь плотную завесу густых облаков. Тлеющий над заостренными верхушками елей рассвет отдавал затаенной враждебностью. И без того спящая зимой природа казалась сейчас безжизненной, будто бы навсегда скованной смертоносным льдом. Только усилившийся за ночь мороз трещал, нещадно обжигая щеки и нос.

Люди бежали к юго-западной окраине деревни, туда, где начиналась ведущая к городу дорога. На сиреневато-сером снегу угадывались припорошенные недавним снегопадом следы полозьев. Чуть дальше, в сумраке постепенно сгущающегося леса, в сугробах что-то серело с яркими, точно лепестки мака, пятнами.

Еще когда Иван подходил, до него донеслись обрывки фраз, но он не хотел верить; грубовато растолкал других парней, продираясь вперед… Агафья распростерлась на снегу в неловкой позе, и даже сквозь плотную меховую одежду были видны многочисленные рваные раны. Погрызенное лицо превратилось в неразборчивое месиво. Знахарку явно терзала целая стая, методично добираясь до плоти. На залитой кровью земле, перемежаясь с волчьими, виднелись следы лошадиных копыт, которые исчезали в чаще. В том, что коня ожидал схожий конец, сомневаться не приходилось.

Картина была столь отвратительна и нелепа, что Иван не успел собраться с духом. Нелепа потому, что невозможно было поверить, что Агафью, всегда заботившуюся о других, Агафью, хорошо научившуюся выживать в этих диких землях, настиг такой конец. Горячие слезы навернулись на глаза и покатились по щекам, но Иван и не думал их скрывать. Снова и снова окидывая взглядом следы краткой, но отчаянной борьбы, он заметил в сжатой ладони знахарки оберег: она до последнего надеялась на свои заговоры от злых духов… Склонившись, Иван не без труда извлек из окоченевших пальцев замысловато связанные воедино крапчатые камешки, сухие веточки вербы и перья, перетянутые цветными нитками, и спрятал за пазуху. Не выдержал и зарыдал, стоя над травницей на коленях, и никто не думал осуждать его: вся деревня вокруг него горевала в едином порыве.