Книга Поцелуй Снегурушки, страница 29 – Мария Тиамат

— А я бы, может, и смогла, – вдруг, успокоившись, отрезала Аксинья, и Иван ошеломленно замолчал, а проводница с горечью закончила: – Да только пользы от этого никакой!

— Так ты из нашего мира все-таки? – продолжил допытываться Иван. – Плакальщица говорила, ты тоже здесь скитаешься. Сколько уже лет?

— Ты бы поел лучше, – снова будто бы оглохнув, заметила Аксинья. Порывшись в походной суме, она достала лепешку. – Вот, мне Плакальщица с собой дала. Заговоренная еда.

Тут терпение Ивана лопнуло, и он про себя обиделся: «Да что ж она меня ни в грош не ставит! Еще и как с ребенком малым обращается».

— Да я не голоден вроде, – буркнул он.

То была чистая правда: Иван испытывал даже не сытость, а решительное отсутствие аппетита, точно он никогда и не нуждался в пище.

— Все равно надо отужинать, – отрезала проводница. – Это вторая опасность нашего мира: тело не чувствует само себя, хотя потребности остаются. Голод, как и жажда, появятся, только когда ты очутишься в чертогах живых. И если не будешь до тех пор есть, просто умрешь голодной смертью и сам не заметишь, как это произойдет.

«Ничего себе! А раньше нельзя было предупредить?» – потрясенный услышанным хотел возмутиться Иван, но спорить на ночь глядя с заносчивой грубиянкой не повернулся язык. Родители учили его, что отправляться в новый день со ссорой – плохо. И сейчас, вспомнив их слова, Иван послушался, втайне молясь, чтобы его добрая воля заковала родную избу в броню и оградила от губительного внимания Снегурушки.

Хмуро забрав у Аксиньи свою лепешку – она оказалась безвкусной, – Иван украдкой развернул тряпицу с локоном: ни один волосок за день пути не почернел. Это немного успокоило его. Он уже собирал с ладони последние крошки, когда Аксинья, вновь задумчиво уставившись на костер, тихо произнесла:

— А что, Иван, стало с той талантливой ведуньей?

— Да пожег ее деревню князь какой-то. А потом и сам от лихорадки вместе с дружиной сгинул: покарали его духи за жестокое сердце.

— Надо же, чудно́ как, – Аксинья покачала головой.

— Почему?

— Да так. – Она поднялась, отряхивая сарафан, и наставительно добавила: – Спать пора, Иван.

— Чай не маленький, – сварливо проворчал тот, но проводница уже поднялась с коряги, выбирая, где бы помягче улечься.

Казалось, что дать ответ, после которого Аксинья снизошла бы до беседы на равных, просто невозможно. Неужели она считает его таким бестолковым, что не хочет ничего объяснять? Раздражение разрасталось в груди, точно колючий шар.

Оставаться в дураках было неприятно, и Иван заторопился с ночлегом, желая тоже показаться деловитым. Однако, уже укрывшись тулупом, все же не выдержал и спросил:

— Эй! Может, устроить дежурство, чтобы костер не потух? Дикие звери, мало ли…

— Стеречь нет необходимости. Здесь нет ни зверей, ни птиц, как бы чувства тебе ни говорили об обратном. Только духи. А они, пока не почуют человечину, безобидны.

С этим жутковатым напутствием Аксинья отвернулась к костру спиной.

Аксинья проснулась затемно и несколько минут прислушивалась к мерному похрапыванию отца. Оно напоминало колыбельную. На лавке под овчиной было тепло и уютно, тело призывало к покою. Но Аксинья знала, что, если промедлит до того, как бурая корова заревет от переполненного вымени, мать крепко поколотит ее, Аксинью, за леность. Выскользнув из уютного гнездышка, девочка быстро расчесала волосы, стянув их напоследок самодельным берестяным очельем. Затем на ощупь сняла с поставца у печи чистые крынки и взяла полотенца. Большое слюдяное окно, выходящее на восток, было мутным, без единой солнечной искры. В центре избы, подвешенная к крюку в потолке, призрачно белела люлька.