Книга Поцелуй Снегурушки, страница 34 – Мария Тиамат

— Сегодня с мужиками на дальнюю поляну идем, что за ольховой рощей: пора сено готовить, – проговорил Емельян. – Слышь, Марфа, пришли ко мне с обедом Аксинью.

Мать кивнула.

— Будь покоен, Емеля, иди. Твою волю выполню.

Аксинья, опустив глаза, увлеченно хлебала ложкой молоко, но мысль о том, что на поле ей наверняка придется столкнуться с Сыгнеем, заронила в сердце звенящую тревогу: уж больно неприветливо она повела себя утром с соседом.

После завтрака мать отправилась стирать на реку, а Аксинье было велено прибрать в избе и натаскать свежей воды в бочку. Ведра, полные студеной колодезной воды, натужно поскрипывали, пока Аксинья поднималась на взгорок. Ступни приятно утопали в мягком песке проселочной дороги. Река Тихомолка, на которой стояла их деревня, была всего пару саженей в ширину, но быстрой и норовистой из-за порогов. Она оплетала лес множеством маленьких ручейков и притоков. Противоположный ее берег зарос дремучим ельником, и изогнутые корни деревьев, прорезавшие обрыв, торчали прямо над водой. Казалось, елочкам и осинкам было тесно, и они наступали плотной толпой, готовые вот-вот опрокинуться и рухнуть в воду. Сколько бы селяне ни ходили туда заготавливать хворост, поросль не редела, и со временем пошел слух, что в чаще поселилась Скверна. Детей через реку не пускали и пугали страшилками о жутких болотах, на которых искажалось время и плавились кости, а путники в этих сказках неизбежно превращались в уродливых чудовищ.

По другую сторону деревни тянулся серебристый березовый лесок. Пронизанный светом, просторный, устланный мхом, как ковром, который удивительно пружинил под ногами, – этот лес считали священной обителью добрых духов и рубили дерево оттуда только по особым случаям, с хвалебными песнями и моленьями. Выше по реке, на северо-западе, начинались гумна, пашни и лесные поско́тины^[14]. Они тянулись длинной полосой, упираясь в золотистый сосновый бор. В том дальнем лесу охотились, заготавливали бревна для изб и пахучие смолистые поленья для топки.

Вода подступала к земле близко, и колодец был вырыт у самого подножия взгорка. Аксинья ловко и споро сновала из конца в конец, наполняя огромный бочонок, который заметно опустел стараниями матери за утро. Ближе к полудню наконец-то выглянуло солнце, и сразу стало жарко. Аксинья скинула платок, оставшись в одной рубахе до пят.

Она смутно помнила, что до болотной лихорадки жизнь была привольнее. Дедушка весною засевал пашню и добывал березовый сок, летом ходил драть корье и рубить хвою на подстилку скоту, заготавливал ви́чки^[15] из распаренных прутьев черемухи. Бабушка вязала веники, по мере сил помогала в избе и огороде. С их смертью многие тяготы легли на плечи Аксиньи. Да и младшие сестрички ее, которые сейчас могли бы помогать, тоже тогда погибли… Милица не в счет: эту ехидну не допросишься, разве что маменька ей прикажет.

Уморившись, Аксинья присела на крыльцо и принялась плести в тени венок из нарванных заранее ромашек и васильков. Их жесткие, жилистые стебли сплетались в пышный узор, топорщась белоснежно-голубой короной.

— Ой, что это у тебя? – Коварная Милица, которую оставили дома следить за младенцем, свесилась из-за плеча, но Аксинья отпихнула ее, буркнув:

— Уйди, назола^[16]! Сама не видишь, что ли?