Книга Поцелуй Снегурушки, страница 5 – Мария Тиамат

Из всей детворы Иван дружил с Агафьей дольше остальных: всегда, даже лютой зимой, когда мороз выхолащивал запахи, возле ее избы густо пахло медом, сдобным хлебом и – невероятно – свежей полынью. А стоило переступить порог, как сердце охватывали уют и благость. Иван, как и многие дети, старался хоть какой малостью угодить пожилой знахарке: за водой ли сбегать, дров ли наколоть. А потом придешь, зарумянившийся от жгучего холода, отряхнешь налипший на кудри иней и слушаешь, как Агафья забавно разговаривает с домовым, откладывая ему еду на блюдце:

— Откушай, хозяин милостивый. Ешь пироги, наш дом береги!

— А это правда? – смеялся маленький Иван, беззаботно болтая ногами на лавке.

— А как же! – щурилась Агафья. – Духи – они вокруг нас, просто не все умеют с ними сладить. Вот у тебя, Ванюша, зоркий глаз да чуткое сердце! Вырастешь – я тебя обучу.

И Ивану было лестно, что его хвалят и выделяют. Он прибегал всякий раз, как хотел поделиться простой детской радостью о пойманном жуке или первом сплетенном лапте, – и Агафья слушала его, как равного, величаво кивая. Но однажды отец повез товар на городскую ярмарку и взял младшего сына с собой. Иван пребывал в упоении, помогая отцу с лошадью, как взрослый, и следя за связками дорогой пушнины, переложенной пахучими травами в телеге. Он был абсолютно счастлив в свои десять лет, в своем первом путешествии, однако самое чудесное ждало впереди.

Город поразил Ивана обилием камня, высокими домами, мощными стенами детинца^[5] и тьмой людей. Ему вмиг открылось, насколько на самом деле широк и многообразен мир. Он еще не успел охватить разумом многие вещи, но в душе его уже подспудно зародилось новое понимание того, как на самом деле устроена жизнь.

А вечером отец отвел его в диковинный, надежно укрытый стенами детинца храм Близнецов, и убеленный сединами жрец долго и обстоятельно беседовал с Иваном. Внутренний облик святилища с его узкими, напоминающими катакомбы коридорами, в нишах которых призрачно мерцали свечи, сперва показался Ивану мрачноватым. Однако миролюбивый тон служителя увлек его, и вскоре вместе с искусным рассказом ожили росписи и обрели значение символы. А затем в глубине храма раздалось пение, и Иван заплакал – настолько у него захватило дух: стройное многоголосье переливалось, подобно северному сиянию. И точно так же завораживало, увлекало душу ввысь и еще говорило о чем-то нежном, бесконечно добром и радостном, спящем в глубине теней.

Иван никогда не испытывал ничего подобного, наблюдая за ритуальными плясками Агафьи в лесной роще. Сопровождаемые диковатыми возгласами, они отдавали нелепостью. В крайнем случае в них угадывалась неукротимая мощь первозданной стихии, но не любовь к ближнему. И Иван понял: истинные божества, если они и создали этот мир, действительно могут быть только такими, как Близнецы – любящими и заботливыми, и духи не имеют с ними ничего общего.

Вернувшись из города, Иван брякнул в первой же беседе с Агафьей:

— Ты ошибаешься, духи ничем людям не помогают, и это давно доказано. А вот Трещины Бездны существуют, и магия, которая из них сочится, есть дыхание спящего в ее глубинах Зверя-Дракона. Он спит, убаюканный колыбельной Близнецов-Создателей, которые родились из его золотых рогов. И потому посягать на силы, называемые магией, грешно: колдуя, человек искажает замысел Близнецов. И те, кто грешен, всю жизнь носят на своем теле знаки уродства.