Онлайн книга «Поцелуй Снегурушки»
|
– Горе-горюшко горемычное! Ты, как цепь, за мною все стелешься, Горьким звоном за косу цепляешься, Сердце гложешь тоскою пудовою! И мотив, и голос наяву оказались совсем иными. Сбросив липкие мурашки страха, Иван оглянулся и обнаружил, что Аксинья сидит на дальнем краю плота, обхватив руками колени, и покачивается в такт собственной песне. Судя по всему, она была столь глубоко погружена в переживания, что позабыла о скрытности, всхлипывая и причитая: – Не лететь лебедушке за красным солнышком: Крылья связаны да опутаны. Не плясать девице с красным молодцем — Не встречать в избе сватов кушаньем. А лежать мне во сырой земле: Совесть скорбную свою слушати, Слезы лить сквозь веки сомкнуты Во сырой земле да в краю неведомом. Аккуратно отвернувшись, чтобы не издать лишнего шороха, Иван притих. У каждого из них было свое горе, и он понимал, как важно порой дать ему волю. Если запереть чувства внутри, они, как и провалившееся в трясину животное, перебродят, сгниют где-то в глубине, и их трупный яд будет медленно сочиться, проникая в настоящее… – Как полынь-трава, моя доля горькая, Сиротинушкой я осталася — Сиротинушкой да при живой матушке, Сиротинушкой да при родном батюшке. Как болит душа, надрывается — С нее слезы текут неизбывные, Я умоюсь ими, что росой утренней, Память скорбную убаюкаю. Слушать Аксинью было тяжело. Она напоминала брошенного котенка, что слепо тычется мордочкой во все углы, издавая слабый писк, который рано или поздно затихнет. Иногда на деревне таких топили – за ненадобностью. Сжав зубы, Иван терпел до тех пор, пока стенания не сменились тяжелыми вздохами. Раздался тихий плеск: Аксинья умывалась, приходя в себя. Фыркнув, будто бы спросонья, Иван громко потянулся. Нежный розовый, как цветки мальвы, рассвет отражался в прозрачной воде. Последние, самые яркие звезды усыпали небосвод слюдяными блестками, их легкая дымка мерцала и переливалась в вышине. Покой и благость наполняли этот безмолвный мир. Верно, такой была земля в начале своего сотворения Близнецами. — Все хорошо? – не удержался-таки Иван, когда, обернувшись, заметил, как глубоко избороздила лицо Аксиньи печаль. На фоне безмятежного и полнящегося красотой пейзажа оно казалось бледной маской. — Да так… сон плохой приснился, – быстро ответила она, отводя припухшие глаза. – Знаешь, я… Аксинья беспомощно оглянулась, понимая, что посреди бескрайней воды да неба и деться-то некуда. Умолкла. — А мне хороший привиделся, – Иван нарочито благодушно улыбнулся. – Хочешь, расскажу? И он повел речь, пока Аксинья удивленно шмыгала носом. — Снится мне, что стал я вновь мальцом, когда мог еще колесную спицу телеги оседлать да заместо извозчика ею править… — Ч-что?! — Да ты слушай, не перебивай. Решил я, значит, в лесу корья для лаптей надрать. Пошел по опушке, да вдруг вижу гнездо в траве, а в гнезде не яйца, а настоящие самоцветы: изумрудное, сердоликовое и янтарное. Ну, думаю, свезло! На ярмарке чудо продам, лошадь новую отцу куплю, еще на радости для матери и сестры останется. Спрятал за пазуху и шагаю дальше. Вдруг раз – мимо меня заяц пропорхнул и в кусты. Я наклонился, тропку-то звериную разведать, а под ветками нора. И широка она, что туесок, и глубока, как печь! Пока глядел, голова у меня закружилась, ноги подкосились, и полетел я прямиком в пропасть! |