Книга Жрец со щитом – царь на щите, страница 110 – Эра Думер

«Сдохни в канаве, Ливий Туций, вместе со своим отцом, – прошипел я не своим голосом, жестоко посмотрев бывшему другу в глаза. Как пронзённый стрелой, тот отшатнулся. – Вы отняли мою судьбу, а взамен наградили проклятием. Хитрые выродки гадюки – обдурили моего отца, чтобы обмануть Фортуну и подменить тебя на меня. Ты противен и ненавистен мне, Ливий».

Больше я с ним не говорил. Два дня меня выхаживали и в преддверии дня Вертумна и Помоны отправили в далёкий скит в эскорте фракийских жриц. Они показали мне мир, который я почти не запомнил, ибо в Авентинской роще, где в полночь меня посвящали в вакханты – жестокой пыткой тела и духа, через которую проходили все почитатели жестокого культа, случился первый приступ.

За ним – ещё один. И ещё. Жрицы решили, что я благословлён Бахусом, ибо они не успели опоить меня, а я опьянел с криком дикой птицы – очередной божественный знак. Жрицы не старались помочь, только напивались сами и кидались в пляс. В пёстром танце, на границе бытия и небытия, я и провёл три года юношества.

Я рано познал деву. Но не помнил, каково это – чувствовать тепло женского тела, ибо мною руководил дух пьянства. Помню, что она была в два раза старше и имела зарубцевавшийся шрам на дряблом животе.

Ещё научился готовить отвары и нажористые бульоны, но не для того, чтобы ухаживать за близкими: каждое утро меня тошнило кровью. Жрицы вливали в меня кислые, разбавленные с мёдом и травами вина, забродившие на солнце браги, роскошную цекубу^[23] или дешёвую вязкую дрянь. Моё тело тут же отвергало принятое.

Они посовещались и перестали травить меня. Ведь Вакх обращал мою кровь в вино. Моё тело изживало мой дух.

Когда в одном из бесчисленных лесов на нас напало безымянное племя, я испытал приступ. Шестнадцатилетний юноша сумел ранить дикарей, сломать их оружие и помочь жрицам сбежать из заточения. И, только мы покинули лесные границы, меня осыпали славой и нарекли номеном Сильва.

«Чего ты хочешь, Луцианчик? – спросила старшая жрица Нефтес, свесив ногу с сука, на который взобралась, чтобы похмелиться в тени кроны. – Ты спас нас от смерти в пасти варваров. Желай, чего угодно сердцу».

Минула неделя, как наш след, ведущий из лагеря дикарей-каннибалов, остыл.

«Домой, к отцу», – сказал я.

Нефтес, Мелина и Ианта смеялись надо мной, пока я наматывал на палец осоку, сдавливая его добела. А после Нефтес сделала два шумных глотка и испустила отрыжку. Мелина и Ианта начали драться и кусаться, рыча, словно дикие кошки. Они разделись и побежали к пруду, толкаясь и хохоча.

«Так тому и быть», – голос Нефтес разбил стену из слёз.

Я сморгнул их, вытерся рукавом и переспросил, не послышалось ли мне. Но Нефтес, разморившись под солнцем, уснула, свесив члены, как выброшенный на берег осьминог.

Девы сдержали обещание и через месяц я бежал через авентинское подножие к отцу. Он оторвался от огорода – морщин стало больше, но тело укрепилось от физической работы. Отгородился от солнца, не понимая, кто мчит к нему во весь опор. Когда отец узнал меня, мы оба не сдержали слёз.

Я остался жить с ним в хижине за чертой Рима. Простил ему всё, что можно было простить, и скрывал недуг, чтобы не беспокоить пожилое сердце. Отец списывал мои спонтанные опьянения на то, что я втихаря надираюсь, а история про побег от варваров повергла его в такой шок, что он недели две боялся отпускать меня в угодья дальше Рима, как царевну.