Книга Жрец со щитом – царь на щите, страница 88 – Эра Думер

— Какой ты недоверчивый! – И прежде чем он догадался, я отпустил одну руку, схватил его за тогу и закинул на спину птице. Она качнулась на воздушных волнах. – Держись!

Птица издала агонизирующий клич. Я убедился, что фисташковый от страха Ливий вцепился в оперенье, как в конные поводья. Под моими ногами уже было не видать земли, её заливало молоко облаков. Высоко-высоко мы мчались по белому пуху, словно скользили. Отпустить гасту означало разбиться насмерть.

Над моей головой блеснула рука в змеином браслете. Я схватился за ладонь Ливия, и он, держась за шкуру птицы, втащил меня на спину.

— А ты хорош, Ливий! Тут до богов рукой подать, но я мог разве что повеселить их перед кончиной! – Смех волной расслабления протёк сквозь моё тело.

Ливий прижался к затылку монстра и крепко зажмурился. Я держался за перья около хвоста, однако чудовище пару раз лягнуло мощными задними лапами, а после совершило два опасных наклона, что вынудило меня переменить положение рук и обвить ими Ливия, подсев ближе.

— Не удивляйся ты так, – ответил я на упрекающий взгляд через плечо. – Медь у тебя – а значит, с Хароном расплатиться можешь только ты. С тобой выгодно умереть в единый момент.

Ливий уткнулся в птичий загривок. Я сидел смирно, целомудренно держась. Время от времени взор мой тревожил блеск копья: и как пташка не свалилась с глубоким отверстием в боку? Наверное, она была настоящим чудовищем и держалась на тёмной силе.

Ветер свистел в ушах, сердце усерднее качало кровь, и она приливала к коже. От Ливия пахло погребальным костром: запах впитался в одежды и волосы. Я поглядел на узорчатый ковёр, каким представали квадраты полей под нами. Похоже, мы пролетали пшеничные посевы.

— Ливий, а если мы сейчас разобьёмся, я не выполню обещание, – сказал вдруг я и стиснул кончик языка меж зубов.

Он не двигался. Развевались каштановые волосы, гладкие и прямые, как он сам, разваливалась безупречная пурпурная драпировка, качалась в левом ухе этрусская серьга – моя тоже, и я опрометчиво дотронулся до неё, но тут же вернул руку на место. Я скривил улыбку. Ливий меня слушал, только притворялся, что ему всё равно.

— Я поклялся вернуть тебе голос.

Его плечи поднялись и опустились.

— Но, проклятые ларвы! В детстве всё было проще. Почему мы всё усложняем, Ливий? – молвил я над самым ухом, чтобы Аквилон, повелитель северного ветра, не перебивал. – Вот бы ты присоединился к моей ночной уборке. Вот бы побегал за мной в догонялках. Глядишь, и голос бы вернулся.

Ливий повернулся и расплющил щеку на птичьем загривке. Она спикировала на шест ниже, и у меня вздрогнуло сердце. Я заговорил быстрее и чётче, умещая жизненные смыслы в короткую предсмертную речь:

— Это путешествие меняет меня. Я продолжаю быть скотом, но теперь, веришь ты или нет, я сожалею, – я продавил это слово, – всякий раз, когда раню тебя. То ли зовётся угрызениями совести? Совесть обгладывает моё тело, как постельные клопы – дешёвую лупу. Мне с ней не совладать, и я умываю руки.

Я разлепил губы, смочил их языком и, вдохнув свежего воздуха, сказал:

— Я виновенпред тобой. Не держи на меня зла, Ливий.

Он, ошалевший, посмотрел на меня: его раскрытый в удивлении рот изогнулся в улыбке, пока очи разумного змея смотрели вприщурку. Моё лицо – чистый пергамент, открытый, без тени насмешки. Ливий позволил улыбке коснуться глаз и медленно отпустил вихлявшую в воздухе птицу. Трясущимися пальцами щёлкнул по серьге, и я повторил его жест.